:: Рустем Джангужин (Киев). ИНСТИТУТЫ УПРАВЛЕНИЯ И ГЛОБАЛИЗАЦИОННЫЕ ПРОЦЕССЫ – ПРОЛЕГОМЕНЫ (тезисы заявленного исследования)

Просмотров: 11,589 Рейтинг: 4.2
Спросили как-то у дервиша: «Что такое минарет?»
«Вывернутый наизнанку колодец» - ответил он

В  последнее время мой интерес был неразрывно связан с проблемами, связанными с усиливающейся тенденцией в направлении глобализационных процессов социально-культурной идентичности, а также о месте и роли экзистенционального состояния человека в этих процессах. Как представляется, проблемы эти имеют многомерное контентное измерение, обнаруживающее множество подтем. Именно по этой причине исследование, вопреки линейной логике и неожиданно для автора, стало развиваться по двум основным, внешне несовместимым, направлениям.
Первое из них состояла в попытке выявить иррациональную составляющую глубинных подсознательных процессов, которые, в процессе актуализации, трансформируются в художественные тексты с последующей их интерпретацией в вербальных формах и которые, в конечном счете, ложатся в основание социально-культурных концепций. В этом смысле, наиболее благодарным модельным объектом исследования стал анализ работ львовского художника Василя Бажая, который был осуществлен в контексте перевода коллективного бессознательного в рационально-сознательное, а также анализ институциональных системы государственного управления в условиях глобализирующегося мира.
В возникшей дихотомической ситуации, для того, чтобы быть, хотя бы отчасти понятным, необходимо ответить, по крайней мере, на два ключевых вопроса:
1. Почему за модельный объект взято творчество художника?
2. Почему система государственного управления выступает в роли структурной единицы усиливающейся глобализации?
 Ответ  лежит  на поверхности: по единственной субъективной причине – две, внешне несовмещающиеся темы, как два рога, одновременно выросли на голове автора и теперь требуют к себе особого внимания, поскольку (и это уже попытка перевода субъективного в объективное), в соответствие с космологическими легендами, именно на них покоится мироздание. Что - применительно к конкретному данному случаю – к данным тезисам.

Если же отвечать на поставленные вопросы серьезно, то дело, как представляется, состоит в том, что всякое художественное освоение действительности захватывает иррациональный информационный массив, который много шире того дискурса знаний, внутри которого ученый исследует ту или иную сферу мысли и деятельности человека. Ответ на первый вопрос обусловлен тем, что в известном смысле художник осуществляет свое исследование жизненного континуума, находясь «по ту сторону» нормативных знаний, которыми оперирует научная мысль.
Что касается «второго рога», то система управления, прежде всего, как понятие, а не только (и не столько) инструмент, представляет собой механизм социализации жизни человека и общества. Так сказать, выступает превращенной формой бессознательно-сознательной деятельности, а значит и одной из субстанциональных характеристик «человека разумного».
Разумеется, подобный подход лишь отчасти отслеживает абрис заявленной для последующего исследования проблемы, но, учитывая поисковый жанр и формат данной публикации, представляется уместным его презентовать. Остается только особо подчеркнуть, что заявленные в публикации фрагменты исследования лишь внешне не связаны между собой. На самом деле, выражаясь фигурально, они являются аверсом и реверсом единого и неразрывного процесса, в котором человек с его экзистенциональным миром также принимает самое активное участие. Пусть далеко не всегда неосознанное.
    
I. Василий Бажай – инверсия цвето-пластического пространства как реинкарнация ускользающего потока времени  ( ремарки профессионального зрителя на оборотной стороне холста).
Всякое высказывание, претендующее на семантически выстроенную и формально завершенную идею - а художественное высказывание является именно таковым, уже в силу того, что выступает в качестве материализованного артефакта - связывает художественное воображение с бессознательным, к примеру, c архетипами (если использовать терминологию Юнга), которые-де нашли свой образный язык, освобожденный от приправы сознательного «Я», в художественном тексте, выраженном цвето-пластическими средствами. Следуя этой логике, бессознательное должно без всяких церемоний обращаться с элементами реального в качестве способа своего действия, которое актуализирует свое воплощение через художественную идею.
Что, надо признать,  происходит далеко не всегда. Возможно по причине того, что всякая линейная схема взаимоотношения текста и контекста не способна исчерпывающе объяснить всю полноту и разнообразие художественного процесса.
 И все же. Если в каузальной интерпретации такого подхода необходимость понимания самого себя – хотя у самого автора всегда сохраняется искушение считать свое произведение само-выражением и само-пониманием – не является его главной мотивацией, то для интерпретатора возникает труднопреодолимое затруднение, поскольку  именно «перекодировка» цвето-пластического «кода» в вербальные (словесные) формулировки  представляется онтологически несовместимой с намерением автора, уже по определению.
 Говоря иначе, в интерпретации произведения искусства (пусть и философски ответственной),  в соответствии с которой интерпретатор вынужден выражать «одно через другое», трансформируя это «одно» – цвето-пластический образ через «другое» - понятие, выраженное вербальным знаком (словом) и ограничивать себя объяснениями через то, что собственно и нуждается в объяснении.
 Разумеется, лишь в той мере, в какой сами произведения искусства ждут того, чтобы их объяснили.
Правда последнее замечание представляется излишним, поскольку, презентуя свою работу, художник уже только этим провоцирует зрителя к ее интерпретации.
Однако, исходя их обстоятельств лексической перекодировки цвето-пластических смыслов, приходишь к неутешительному выводу: каждое из подобных объяснений представляется ничем иным как предательством в пользу конформизма, осуществленное, пусть даже против собственного намерения интерпретатора, «правилами профессионального тона», которому он обязан подчиняться по причине своей причастности к цеху толкователей-искусствоведов.
С другой стороны очевидно и то, что если бы художественное произведение на самом деле было бы ничем иным, как собранием словесных иллюстраций формирующих содержание искусствоведческих концепций, то оно  выступало бы избыточным удвоением высказываемого самой этой теорией. В этом смысле приравнивание идеи, заложенной в художественном произведении к искусствоведческой теории, означает опровержение имманентной самодостаточности первой.
Упрощая понимание проблемы, можно сказать, что цвето-пластические образы представляют собой аналог внутренней установки ее автора. Хотя бы в силу того, что они, находя свою новую жизнь в конституированном художественном пространстве, в определенной мере отменяют привычную линейную логику, и правила игры эмпирического наличного бытия. Хотя при этом все же приноравливаются к конвенциональным структурам, выработанным в обществе, и даже стремятся инкорпорироваться в них. Мир «чувствований и вещей» художника, реализованный  в «мире человеческой культуры» трактуется в нем в качестве «реальности более высокого порядка» (Гегель).
Хотя в этой части возникает ряд оговорок, как экзистенционального, так и онтологического характера, с одной стороны, а также эпистемологического и герменевтического, с другой, которые мы пока не будем затрагивать.
С другой стороны справедливо и то, что в своих работах представленных на суд зрителя, художник обнаруживает себя гораздо более откровенно, чем в своем внутреннем мире. Он фокусирует свою энергию непосредственно на самовыражении, благодаря чему его материализованные идеи оказывается объективнее, нежели во внутреннем мире, поскольку  вынужденно подчиняется требованиям  законов цвето-пластической организации художественного пространства, являющегося частью объективного бытия.
 Перекодируя свой внутренний мир в новой системе координат – культурной среде - он производит определенную корреляцию способов и форм самовыражения,  в силу чего непроизвольность психоаналитических ассоциаций утрачивает определенную степень своей непосредственности. При этом некоторое сокращение своего «Ego» компенсируется обогащением содержания структурно-семиотического «тела» за счет рецепции в  его содержание культурно-конвенциональных уровней, выработанных в художественной культуре, как неотъемлемой составляющей Субстанции Бытия.
Всякий аналитик знает, какого интеллектуального напряжения, какой силы воли стоит совладать с непроизвольным выражением интенции художника, которое благодаря такому напряжению формируется уже в аналитической ситуации. Не говоря уже о том, как оно появляется впервые в художественной ситуации. Посреди безбрежного океана мировой истории искусства бессознательное «само по себе» выступает в качестве скрытых поверхностью воды рифов. Однако если  соизмерять напрямую феноменологию искусства с этими «рифами», то символы подсознательного предстанут чересчур упрощенными и рационализированными. В этом смысле дешифровки художественного текста, осуществленные только лишь в контексте интерпретации бессознательного, заключали бы  внутренний мир художника в узкие рамки очередного «изма», сводя его ускользающую правду к паре убогих психоаналитических дефиниций,  игнорируя при этом ту энергетику, которая исходит от художественных творений.
Сегодняшний тотальный «кризис духовности» не оставляет надежды, что художники способны в одиночку приучить человеческое сообщество находить оптимальный баланс ценностей эстетического мира с агонизирующей экосистемой, реанимировать культурно-исторические ценности («спасти Париж») и вернуть высокий статус человеческой личности через формы деятельности в искусстве, как гармонизирующей модели, схема которой, безусловно, монтажная.
Но это обстоятельство нельзя ставить художнику в вину хотя бы по той причине, что язык самого искусства безотносителен ко всякого рода историческим и социально-политическим категориям, вырабатываемым за пределами его студии.
По крайней мере, до той поры, пока сам художник не использует его в качестве манифестаций своих социально-политических и иных целей.
Сами по себе художественные образы, как известно, воспринимаются отчасти буквально, отчасти как иллюстрации к господствующим в обществе культурным моделям, отчасти - к коллективному бессознательному.  Их репродукция осуществляется через комбинацию и монтаж чувственно-смысловых конструкций, в которых собственно художественная практика соединяет разрозненные элементы непривычного с привычным. Именно подобные привычные конструкты и вызывают у зрителя «эффект встречи» с чем-то хорошо знакомым и ощущение того, что «где-то я это уже видел». Таким образом, родство художественного произведения с психоанализом может угадываться не в символике бессознательного, а в попытке ввести образ, возникший в сознании автора под влиянием непривычного, в повседневную жизнь зрителя, актуализировать его. В результате то, что художественное произведение добавляет к отображению эмпирического мира, является именно тем, чего мы лишаемся, находясь в дискретном потоке пульсирующего Бытия, в котором целое подменяется ситуацией, ограниченной тем, что происходит «здесь и сейчас».
 Субъективный же момент творчества состоит в способах монтажа, вследствие которого интегрированные части художественного произведения стремятся (возможно, тщетно), но следуя своей интенции - формировать восприятие мира, в котором непрерывное является естественной органической средой обитания для всего живого.
Представляется аксиологичным, что художественное «Я» автора неотделимо от культуры и от социума, в которой он живет и к которому он апеллирует посредством своих произведений. Художественное произведение, таким образом, стремится свободно распорядится самим собой, избавиться от слепого подчинения  эмпирическому миру, протестуя против тотального овеществления. Говоря иначе, художественное произведение - это протест автора, направленный против утраты непрерывности Бытия, в котором он позиционирует себя в качестве автономного субъекта, не желающего коррелировать свое «Я» со сложившимися в мире техногенными моделями как с виртуальной дискретной реальностью, отгораживающей человека от полноты существования. В качестве механизма, связывающего внутреннее сознание художника с культурой, как с миром людей, выступает присущая  художественному произведению диалектика субъективной свободы в состоянии объективной несвободы.
Благодаря переформатированию дискретного мира в художественное пространство, как «реальности более высокого порядка» общество провозглашает свою надежду на выживание, в качестве жизнеспособного историко-культурного проекта, устремленного в пространство будущего.
Однако в реальности и в соответствие с законами рынка происходит переконвертирование исходного замысла - художественные образы начинают не столько апеллировать к внутреннему миру своего автора, сколько выступают некими фетишами - товарными фетишами – к которым некогда пристало поверхностно представленное психоаналитиками субъективное Либидо.
В самом же широком (и наиболее приближенным к истинности смысле) художественные образы, извлекают из глубин коллективного подсознательного Субстанцию Бытия. Затерянная в недрах подсознания, внеперсональное восприятие мира как материализованной модели синкретической целостности Субстанции Бытия, проявляет себя через художественно-пластические образы и запечатленное в пространстве время, становясь тем, к чему, собственно, стремилось эмоциональное восприятие жизни, с чем жизнь, как целостный, непрерывный процесс, тождественна.
Разумеется, воображение является суверенным пространством художника. Но воображение не инвариантно, оно представляет собой не лишенные культурно-исторической эволюции образы бессознательного, к которым хотело бы свести конвенциональное представление. В конечном счете, оно представляет собой общественно-исторические формы, выработанные традициями искусства, через полифоничность и полихромность языка культуры.
То, в чем сокровенное узнает самое себя как собственное внешнее. 

II.  Иррациональность глобализации и рациональность государственного управления – относительность прилагательных. Три аргумента «за» и одно опровержение.
Введение анализа перехода бессознательного художественного освоения пространства в контекст исследования глобализационных процессов, как представляется, необходимо для того, чтобы последующие рефлексии на тему «глобализационных процессов и способов их интерпретации» не замыкались одними лишь рационально артикулированными подходами, подчеркивая их относительность по отношению к непосредственому исследованию трех составляющих глобализации систем, на которые мы обращаем особое внимание. А именно, [1] государственным институциям, [2] управлению и [3] глобализации. Причем, для упрощения анализа, первые две величины целесообразнее соединить в единую бинарную категорию.
Совмещение анализа трех обозначенных систем предполагает применение различных подходов в единонапраленный процесс. В перспективе было бы допустимым рассмотрение роли глобальных институтов в управлении, и об управлении этими глобальными институтами, а также об иных составляющих глобализационного процесса. Однако, в настоящем состоянии, когда исследование находится на эмбриональной стадии, более предпочтительным представляется исследование проблемы в следующем ракурсе:  рассмотрение государственных институтов и управление  в качестве зависимой переменной, а глобализацию – в качестве независимой. Подчеркнем при этом, что зависимость и независимость выступают как вполне условные состояния, готовые к попеременной смене своего состояния с плюса на минус.
Автор ни коей мере не претендует на развернутый анализ обозначенных составляющих, поскольку ограничивает свою задачу тезисами предстоящего исследования, выполняющих функцию первоначального наброска-эскиза.
 В настоящей публикации делается попытка предварительного анализа феномена системы государственного управления, испытывающего вибрации и деформации под усиливающимся воздействием нарождающихся институтов глобализации.
 С середины прошлого (XX) века и по настоящее время западные политологи стали отмечать редукцию государства и его институтов, подчеркивая возрастающую роль негосударственных субъектов на политическом подиуме. Именно в эти годы стал популярен бихевиоризм с его акцентами на особенности индивидуального поведения, вне зависимости от того, какие факторы - социальные, психологические или политические - это поведение определяют. Несколько позже сторонники теории разумного выбора и присущего этому направлению индивидуального методологического подхода стали стремиться к рассмотрению тенденций и процессов, при которых происходит минимизация роли государства как системообразующего субъекта. В соответствие с этим подходом, побудительные мотивы происходящих процессов кроются не столько в социальной или психологической, сколько в экономической сфере. С точки же зрения подлинного смысла Бытия, на главную роль социальных процессов выдвигается индивид, экзистенциональные рефлексии которого простираются в область бессознательного, как к неиссякаемому источнику «Alter Ego», спасающего от идиотизма  эмпирического бытия.
С 80-х годов европейские политологи начали отводить более значимое место феномену государственных институтов и, в какой-то мере, самой идее государства в прежнем ее виде. Но уже в 90-е они стали снова преуменьшать роль государства, причем претендентов на то, чтобы заместить его в качестве управляющей силы общества прибавилось. Теперь проблема начинает рассматриваться под углом зрения основных акторов глобализирующегося пространства: мирового рынка, надгосударственных транснациональных институтов, под влиянием которых оказались местные органы управления, разветвленные сетевые структуры (как общественные, так и частные). В исследованиях на эти темы все рельефнее прослеживается подход, в соответствие с которым признается то, что традиционные государственные институты не обязательно должны быть источником управления обществом.
Отдавая дань привлекательности марксистского подхода, при котором роль государства существенно редуцируется и стремится к аннигиляции, представляется все же, что полностью игнорировать доминирующую роль государства и его управленческих институтов в глобализирующемся процессе несколько преждевременно. И вот на каком основании:
1.    в реальной жизни государству и его традиционным институтам по-прежнему отводится существенная, если не ведущая, роль в управлении;
2.    при всей значимости глобального окружения, роль традиционных государственных институтов -  местных органов управления остается по-прежнему более значительной, нежели представляется скептикам государственной системы управления.
3.    с точки зрения рационального подхода гораздо продуктивнее анализировать имеющиеся модели управления исходя из идеи государства, а не вглядываться за ускользающий горизонт реальных процессов, за которым грядут глобальные структуры, организации и рынки.
Такой подход представляется предпочтительней хотя бы потому, что помогает выяснить, так ли бесповоротно государство утратило рычаги управления, как это часто утверждают. Возможно, механизм государственной системы управления и разбалансировался, но если мы откажемся от его детального анализа и ограничимся только лишь констатацией того, что существенные изменения общественно-политической системы повлекли за собой радикальную перестройку управления, то никогда не узнаем, до какой степени он разбалансирован. Подобный взгляд на проблемы управления сводится к тезису о том, что исследование практической реализации определенного политического проекта должно непременно исходить из особенностей его формирования.
В той же мере сомнительны оценки в успешности методов управления, без осознания их целей, и что осознание этих целей возможно лишь при обнаружении некоего задающего программу и векторы развития центра.
Необходимость такой постановки вопроса представляется методологически необходимым (если не единственным способом адекватных оценок происходящих процессов), поскольку, ждущие своей череды, новые претенденты на власть, выглядят в сравнении с традиционными государственными институтами пока еще не столь убедительными, как настаивают адепты «теории безгосударственности». Именно по этим  причинам определение векторов развития процессов исключительно в направлении демонополизации системы управления,  представляются затруднительными.

Институциональное управление
При интерпретации понятия «управление» целесообразным представляется исходить из его исходного этимологического значения. При таком подходе «управление» предполагает использование определенного механизма/ов для того, чтобы направить общество в нужном направлении. Отсюда следует, что обществу для успешного преодоления трудностей, с которыми оно сталкивается на своем пути, необходим некий общий направляющий центр. Иные исследователи считают, что государственное управление становится все более «дистанционным». Возможно, что это мнение имеет под собой объективную основу, но социально-экономические процессы при этом все равно остаются управляемыми, поскольку власть сохраняет за собой функции руководства и координации, продолжая влиять на происходящее в экономике и обществе, хотя и не обязательно полностью их контролируя.
В теории «государственнический» подход существует уже много лет. Разумеется, в эпоху расцвета традиционной государственности подобный взгляд на управление казался абсолютно естественным и неизбежным, а потому и не нуждающимся в каких-либо толкованиях и пере-толкованиях. Не так давно о государстве «вспомнили» и современные ученые, утверждая, что правительство необходимо именно для того, чтобы предлагать обществу определенное направление движения. В исследованиях такого рода может смутить лишь избыточный акцент на принципе единоначалия; более того, существует мнение о том, что эффективное государство должно быть независимо от различных общественных сил включая, по-видимому, и пресловутые «сети» общественных и частных организаций, поскольку они могут попытаться поставить государство под свой контроль. При этом вводится понятие «центрального управленческого разума» и настаивается на том, что успех правительства определяется его способностью осуществлять централизованное руководство.
Разумеется, от того, как мы понимаем направляющую роль власти, зависит решение множества конкретных вопросов. Однако вопросы эти не удастся решить, если не попытаться обнаружить непосредственные проявления того, как осуществляется подобное руководство, и просто игнорировать ее как рудимент. Если функции государства трансформировались столь существенным образом, как об этом принято говорить, то политические последствия можно со значительной долей вероятности предсказывать, принимая за точку отсчета не государство, а какой-либо иной альтернативный источник управления (либо несколько таких источников, что не существенно).
Однако пока еще остается реальной и ни кем не опровергнутой данностью, что в настоящее время последовательная политика и централизованное руководство куда более эффективны для управления, нежели в сравнительно недавнем прошлом.  В меняющихся условиях и, прежде всего, по причине сокращающихся финансово-экономических ресурсов государства, которые перемещаются в негосударственный сектор, главной задачей любого современного правительства становится выработка стратегических приоритетов развития. Другой фактор нехватки ресурсов в значительной мере обусловлен все более возрастающим скептическим отношением общества к государству и, как следствие, стремлением субъектов экономической деятельности минимизировать налоги, уменьшая при этом государственную казну. В возникшей ситуации любая непоследовательность власти в преодолении противостояния с бизнесом  способна такой скепсис только усугубить и поэтому использованию жесткого администрирования, вместо более гибких, конценсусных механизмов взаимодействия государственных институтов с негосударственными производственно-экономическими структурами, обречено на неэффективность.
Наконец, возросшая значимость мировых рынков делает особенно важным проведение последовательной политики, как в государственном, так и в негосударственном  секторах экономики. Возрастающая конкуренция на мировых рынках побуждает властные институты, координировать  программу действий на международном уровне уже как в мета-системе экономических отношений.
В складывающейся системе подмены государственных интересов интересами крупных собственников, которые делегируют своих агентов во властные структуры, с точки зрения элементарной логики, способ действий направленный на вытеснение бизнеса из системы управления, который применяет государство, остается по-прежнему значимым. Благодаря снижению роли частного бизнеса в оптимальном балансе системы государственных  и собственных интересов, государство сохраняет за собой позиции ведущего игрока на управленческом поле, по крайней мере, в сфере целеполагания, как проекта развития общества. Такие меры являются наиболее оптимальными уже только потому, что позволяет выстроить гораздо более упорядоченную прогностическую систему, чем та, которую могут предложить поборники альтернативных концепций управления.
 Разумеется, «государственники» зачастую неоправданно преувеличивают способность государства единолично осуществлять процесс управления. Тем не менее, эффективнее исходить из более жесткого правила и обнаруживать возможные исключения, нежели заявлять, что правил нет вообще, а потом пытаться вычленить из этого хаоса некую рациональную модель. Концепция «рассредоточенного управления» не оставляет почти никакого пространства для конкретных суждений о том, как осуществляется и насколько успешным оказывается сам процесс управления. Но, самое главное, она не способна прогнозировать перспективы развития, поскольку, уже по определению, игнорирует интересы общества, как корпоративного субъекта социально-экономических отношений.
Некоторые приверженцы идей глобализации, похоже, склоняются к теории конвергенции: глобальные факторы настолько сужают поле возможных действий для власти, что последняя начинают тяготеть к некоему политическому и институциональному изоморфизму, ибо для нее это единственный способ хоть как-то снизить напор внешнего давления. Хотя, если исходить из правил восточных единоборств, усиливающееся давление может выступать не начало «смерти» традиционного государства, а индикатором его усиления, результатом которого могут стать, напротив, значительные расхождения в устройстве и политике различных государств, т. е. дивергенция.
Исследователи, делающие акцент на роли разнообразных «сетей», не могут предложить сколько-либо надежных критериев вычленения наиболее вероятного политического сценария развития из набора существующих условий, поскольку их задачи исчерпываются стремлением максимально оптимизировать технологию производства производимой продукции, повышением ее конкурентоспособности при реализации на рынках и пр., и пр…
 В этом смысле будет уместна аналогия с охотничьим псом, бегущим по следу и берущим его «нижним нюхом». Но всякий охотник более ценит «собаку с верхним нюхом» - предвидящую очередное действие преследуемой дичи.
Судя по некоторым данным, в одних и тех же условиях процесс возникновения подобных сетей может протекать по-разному и приводить к совершенно разным (порой не прогнозируемым) последствиям. Если же у схожих организаций не существует единой модели принятия решений, то задача оценки успешности управления той ли иной из них, становится чрезвычайно затруднительной, если не невозможной. В итоге возникает реальная опасность вырождения самого понятия управления, превращения его в бессмысленную тавтологию: «нечто произошло и теперь этим нечто надо эффективно управлять».
Одной из важнейших составляющих управления является постановка целей, или выработка приоритетов. Традиционное понимание управления как выбора указывает на то, что управление в принципе начинается с решения этой задачи. С ней постоянно сталкиваются правительства отдельных государств: к примеру, при формировании бюджета все более важным оказывается определение приоритетных направлений, и решения в этой сфере принимаются на все более высоком уровне: центральных министерств или даже высших должностных лиц исполнительной власти.
Если же взглянуть на «новых претендентов» на власть, становится понятно, что мировой рынок, сетевые структуры и местные органы управления вряд ли могут осуществлять целенаправленное руководство бюджетной сферой, направленное на стратегию развития страны, хотя бы по той причине, что в своей деятельности исходят из императива «бизнес делается в тени». Именно правительство остается единственным институтом, способным упорядочивать бюджетную политику исходя из долгосрочных проектов, и находить внятную и убедительную аргументацию своих действий в глазах общества.
Даже в тех случаях, когда они не популярны.
Вполне возможно, что государство, по каким-то, независящим от него причинам, окажется неспособным реализовать те приоритеты, которые само выбрало. Этому могут воспрепятствовать многочисленные причины различных порядков объективного свойства и, не в последнюю очередь, социально-политические сети, и местные органы управления, и, в конечном счете, тот же глобальный рынок, решающий иные, часто противоположные интересам отдельных государств, задачи. Здесь необходимо отметить, что «государственническая» концепция выбора приоритетов отнюдь не отменяет того факта, что принятые в центре решения не всегда адекватны меняющейся жизни. Разумеется, концепция управления, односторонне направленного «сверху вниз», представляется, в ряде случаев, избыточно жесткой. Однако контр-балансом управленческой вертикали могут стать механизмы, работающих в обратном направлении, снизу вверх, что приведет к оптимизации производственного процесса при реализации задач стратегического характера. Подчеркнем, контр-балансом, коррелирующим  управленческие механизмы посредством отлаженных «социальных лифтов», при которой возможность войти в «открытую дверь» властных структур, остается реальностью для всех тех, кто завоевал это право в честной конкуренции, а отнюдь не альтернативой государственного управления.
Немаловажной функцией «государственнической» концепции управления является то, что оно предполагает также инструменты, повышающие способность успешно разрешать возникающие конфликты. В большинстве важных сфер политики противоборствуют различные, порой, диаметрально противоположные интересы участников социально-политических и производственных процессов. Это обстоятельство инициирует формирование механизмов выработки конценсусных решений, устраивающих все заинтересованные стороны. В этом процессе власти может недоставать умения найти абсолютно сбалансированное решение, но принятое ею решение, является все же лучшим выходом из возникшего кризиса, нежели усиление контрфронтации, ведущее к противостоянию и, в конечном счете, к хаосу.
Негосударственные политические организации действуют в рамках, установленных для них государством. Важно осознавать те дополнительные возможности, которые открывает для национальных правительств существование альтернативных источников власти, что, впрочем, не отменяет и потенциальной конкуренции между ними. Так, некоторые европейские правительства смогли использовать систему норм и стандартов, полученную ими извне, после подписания Маастрихтских соглашений, для того чтобы решить собственные социально-экономические задачи (в особенности, касавшиеся снижения государственного дефицита), которые было невозможно решить исключительно за счет внутренних ресурсов. Схожим образом, международные институты служат сдерживанию потенциальных конкурентов; ведь большинство подписываемых соглашений, по своей сути, представляют собой способы регулирования рынка на паритетных основах, а отнюдь не программы развития неограниченно свободной торговли. Такие «мягкие» геополитические механизмы следует воспринимать не как способы ограничения государственного контроля, а напротив, его усиления: не случайно подобные договоры заключают именно государства, а не полностью независимые от них структуры. В том же контексте можно рассматривать и различные пути укрепления внутреннего законодательства за счет привлечения внешних источников как механизмов, координирующих и оптимизирующих не только внешнеэкономические, но и внутриэкономические взаимоотношения.
Можно отметить, что преуменьшение управленческой роли традиционного государства вытекает из статичного представления о правительстве и его способностях вырабатывать политику, адекватную поставленным целям. Возможно, власти требуется больше времени, чтобы адаптироваться к меняющейся среде, но факты свидетельствуют, что оно способно к самообучению и адаптации. Хотя и не столь  оперативно, нежели общественные институты. Процесс поиска эффективных механизмов гармонизации интересов различных субъектов социально-экономических процессов может мотивировать государство на поиск новых институциональных форм.
Все более активное включение в политический процесс различных негосударственных организаций отнюдь необязательно должно означать, что правительство снимает с себя ответственность. Впуская на свой пьедестал новых исполнителей, оно вынуждено находить менее затратные и более эффективные, способы достижения своих целей. Поскольку в обществе подобные организации часто пользуются большим авторитетом, нежели «забюрократизированные» государственные структуры, то, в итоге, может оказаться, что степень управляемости, благодаря большей креативности и оперативности негосударственных структур, не понизится, а напротив, повысится.
 Иллюстрацией способности правительств к адаптации могут служить изменения в налоговой политике. Критики традиционного государства с позиций «глобализации» во многом исходят из убеждения, что развитие мировых валютных рынков и рынков капитала делает для правительств невозможным, или, по меньшей мере, весьма проблематичным, формирование доходной части своего бюджета традиционными методами.
Но, похоже, что сами правительства оперативно нашли эффективные способы пополнения казны. Известно, что на протяжении последних десяти лет уровень корпоративного налогообложения снижался, поскольку корпорации выходят за пределы национальных границ, вследствие чего чрезвычайно стало сложно привязать получаемые ими доходы к  определенной стране. Однако возникшие потери компенсировались за счет увеличения других статей государственных доходов. Прежде всего, за счет роста налогов на доходы физических лиц. Увеличились потребительские налоги и налоги на социальное страхование, особенно в той части, которая выплачивается работодателем и становится новой формой корпоративного налога.
Сегодня специалисты по административному регулированию приводят данные, свидетельствующие, что государственные органы стремятся приспосабливаться к стремительно меняющимся политическим и экономическим реалиям. Разумеется, компании и в дальнейшем будут искать возможности для того, чтобы уклоняться от государственного контроля, однако контролирующие организации вполне по силам применить против нарушителей репрессивные меры.
Большинство критиков традиционных концепций управления сосредотачиваются, прежде всего, на этапе реализации политики, отчасти затрагивая и этап формирования программы действий. Так, поборники глобализации, как правило, разбирают изъяны управления на стадии его осуществления: по их мнению, правительство способно выработать экономическую политику, но не в силах добиться ее эффективной реализации, поскольку субъекты мировых рынков имеют возможность противодействовать эффективной практической реализации предложенных правительством правил. Но указанный изъян связан, прежде всего, не с концепцией государственного управления, а с субъективным фактором – с нехваткой у управленцев навыков адекватно переводить в практическую плоскость намеченные реформы по модернизации экономических проектов условиях глобализации. Однако этот изъян, по мере усовершенствования государственных институтов и методов управленческой техники, представляются преодолимыми.
Если же не замыкаться на экономике, одной которой не может ограничиваться власть, то следует особо отметить роль государства в выравнивании экономических условий различных регионов страны, достижения достойного уровня жизнеобеспечения работников бюджетной и непроизводственной сферы, пенсий и пособий и т. п., то необходимо заметить, что при отсутствии механизмов регулирования этих секторов тенденция к увеличения разрыва между богатыми и бедными, как в отдельных странах, так и во всем мире увеличивается. Что, с неизбежностью, увеличивает разрыв между стратами общества и создает питательную среду для социальных кризисов.
 Кроме того, многие глобальные политические проблемы могут решаться только благодаря последовательным усилиям национальных правительств или действиям еще более мощных надгосударственных международных органов. Такова, например, проблема истощения природных ресурсов, увеличение техногенной нагрузки на экосистему, незаконная миграция, наркотрафик и терроризм, решить которые можно исключительно при помощи механизмов жестко упорядоченных законодательных мер. Но уже на транс-национальном уровне.
Одно из важнейших условий легитимности власти состоит в том, что оно должно предусматривать определенные механизмы общественного надзора, исходя из принципа справедливого распределения общественного достояния как совокупности социально-экономического ресурса страны. Это фундаментальное требование к любой форме политической деятельности ставит перед приверженцами теории «управления без правительства» практически невыполнимые задачи. Ведь устранение правительства из политической жизни означает устранение сколько-нибудь реальной возможности общественного контроля над деятельностью негосударственного финансово- экономического сектора, поскольку правила социальной жизни в этом случае будут трактоваться произвольно, в зависимости от политических установок и конъюнктуры рынка, в которых доминирующими субъектами выступают финансово-экономические структуры и лоббирующие их интересы политические группы.

Вместо заключения
В одном из своих ранних стихотворений, мой приятель – лидер направления мета-метафористов – тогда еще московский, а теперь живущий в Германии - поэт Алексей Парщиков описывал морской пейзаж, в котором каждая строфа заканчивалась фразой: «…но минус кораблик». После нескольких рефренов перед глазами читателя неожиданно возникал белый кораблик. Хотя в тексте он отсутствовал…
Так и я, перечисляя аргументы в пользу концепции государственничества, прошептывал про себя фразу «гражданское общество», как превращенная и семиотически организованная форма проблемы бессознательного, выступающая существенным фактором существования общественной жизни.
Теперь это понятие (или его образ) возникло. Но уже в тексте.
Если согласиться с тем, что критерий социальной, юридической и моральной ответственности принципиален для любого политического процесса, то оказывается, что управление без правительства, являющегося главной фигурой во всякой стране, вне сомнения, приведет к полной неконтролируемости государственной политики со стороны его главного субъекта - общества. А ведь именно идея постоянного повышения общественного контроля составляет одно из целей и условий современного политико-административного реформирования в направлении построения гражданского общества. Пренебрежение нормами ответственности и транспарентности ставит под сомнение подобный способ управления, поскольку власть, которой не доверяет общество, превращается, по выражению, соратника/недруга Чингисхана – Джамухи:  «в песок, истекающий сквозь пальцы сжатой пригорошни»…
Одним из выходов из возникающего дисбаланса между обществом и его государственными институтами, ведущего к тупику, может стать выстраивание управленческих структур, способных заместить прежние способы волюнтаристского государственного вмешательства в социально-экономические процессы новыми, более эффективными формами общественного контроля. Здесь необходимо учитывать ряд весьма важных допущений, в силу которых: если в реальной жизни страны все большее распространение получат нетрадиционные формы государственной службы, для которых приоритетами являются оптимизация производства в интересах общества; если в системообразующих сферах государственной политики будут все более активно привлекаться к руководству общественно-политические сети креативно и социально ответственные исполнители, то, со всей неизбежностью, придется менять всю систему узко-фискальных представлений о средствах контроля и отчетности, необходимых в условиях подлинной демократии.
Но это - при условии, когда население страны поднимется на уровень граждан, несущих осознанную персональную ответственность за свои поступки, за судьбу своей страны, за ее международный имидж. И ресурсом, который изменит внутреннее состояние каждого отдельного человека, станет тот мощный поток историко-культурной памяти, пребывающий до поры в коллективном бессознательном каждого отдельного человека как неотъемлемой части сообщества-народа, структурообразующим, корпоративным принципом которого является гармония и справедливость – высшая ценность всякого цивизованного общества.
То, в чем сокровенное узнает самое себя как собственное внешнее.    
И последнее. Основным недостатком всякой дискуссии о роли государства является спор по принципу: «или-или». Гораздо более конструктивной представляется попытка выстроить максимально возможную целостную и нюансированную «незначимыми и малозначимыми деталями» картину. Определить роль и социальные функции каждого из участников политического процесса в управлении обществом. В этот процесс вносят существенный вклад и общественно-политические сети, и мировой рынок, и над- (транс-) государственные и местные органы управления, и «иррациональные [не артикулированные с точки зрения современного дискурса знания] потоки сознания», которые в значительной мере определяют «внутренние токи» экзистенционального, проявления витальности отдельного индивидуума, как органической части социума, в своем коммулятивном выражении, актуализирующие себя через историко-культурный проект – смыслообразующий императив всякого общества, живущего в историческом времени.
Приведя аргументы в пользу «государственничества» я отнюдь не настаиваю, что субстанциональным признаками и характеристиками национальных правительств является то, что они позиционируют себя в качестве единственного и безальтернативного субъекта системы управления. Ответ на вопрос о значимости (или о приоритетных позициях) тех или иных субъектов современной политики лежит в интеграции их позитивных характеристик с последующим выведением алгоритма управленческого концепта, в качестве жизнеутверждающих основоположений общественной жизни -  безальтернативного способа существования отдельного человека в обществе, в котором он реализует себя.
В этом и видится задача анонсированного в настоящих тезисах исследования.

Средняя: 4.2 (12 оценок)

Джангужин один из видных интеллктуалов Казахстана был. Но то, что он уехал почти что в Евпропу, несомненно спасает его. В Казахстане ныне пустыня.

Дай Аллах вам здоровья и творческих удач!

Комментарии

Рустем-ага, салам-алейкум!

Ну зачем Вы так всё усложняете? Наукообразные "текасты" писали в ХЖ в 1996-08 году. Затем, смешной неудачник Оспанулы чё-то тарахтел нудно. Сорос-абангардисты вообще говном накрыты. Художники умерли. Вс1, их съели черви. Рустем -ага, не подставляйтесь, новое поколение сетевиков злое и еритичное. Съедят Вас! Лучше приезжайте в гости и водовки попъем вместе, еслит захотите.

Да. Стиль изложения чрезмерно академический. В сетке н стоит так колбаситься. По крайней мере, так можно только на узкоспециализированных интернет-ресурсах...

Kanat Ibraghimov, если ты такой перец, может вытащишь из застенков КНБ неудачника Оспанулы? Или сядешь вмест о него?

Ваш комментарий

Дед Канат Ибрагимова был чекист-нквдшником. Яблоко от яблони далеко не падает

Ибрагимов талантливый парень. Не менее чем Оспанулы. Допустим... Но при чом тут "застенки"? В смысле - как они вообще коммутируются с тем, что говорит КИ?! Он же говорит совершенно о других вещах.

Не знаю о чем "говорит" (скорее пишет!) Канат Ибрагимов, кто такйо "Оспан улы", Но лично так и не въехал в суть того о чем написал тут некий "Рустем-ага".

Рустем успел убежать В Киев, Нурлан Оспанулы осталься, Теперь сидит в кталажке

Две философа разные судьбы

Спасибо всем, кто прочел мой текст. Увы, комментаторы оказались много слабее, нежели можно было предположить. Жаль! Ведь я думаю о вас много больше, чем вы о себе и об интеллектуальной культуре того пространства, в котором все мы живем. Остается ждать других комментаторов, с которыми интересно вместе думать о том, кто мы? откуда? и куда идем?..

Калбит-убийство 130 народов РК. Взрыв: балансы внепроизводственных банков, пенс-страх-фондов, конвертац-аренд-посредн-миллионеров, рентабельности без конечной продукции. СБУ: амортжуликов - 80% износа мощностей, отъема дивидендов труда, интеллекта. Разбой: инвалютчиков, непотребительских УК - торговли, Самрук, монополии, деакционирования СУЛ, силовиков, защитников, желтоксановцев.