:: Вячеслав Карпенко. ХУДОЖНИК. ВАРИАЦИИ ДЛЯ РОМАНА

Просмотров: 1,848 Рейтинг: 3.0

Статья опубликована в журнале «Простор» (Алма-Ата; 12/1991).

Автор – Вячеслав КАРПЕНКО

Вместо предисловия
Он был нищим.

Кадр из фильма "Балкон" в котором выведен человек, когда бывший достопримечательностью Алма-Аты...

Его лоскутные разноцветные, самошитые и размалеванные красками одежды вызывали столбняк у встречных прохожих. Батон и бутылка молока многие годы составляли его дневной рацион, зато носил он скудную пищу свою в волшебной сумке с вышитой Ювелирной Чашей Созвездий, зато воздушная Муза с бегущим рядом Леопардом всюду сопровождали его на треугольном мольберте. Его все в городе знали. И все чурались. Он мог несколько часов кряду говорить непостижимые нормальному уму вещи, чуждые марксово-ленинскому материализму и озабоченному сложностями быта
социалистическому реализму. О потоках вариационных рядов, пространственных решетках, настроении цветов, сумме человеческого опыта и его взаимосвязанности с космическим устроением, и еще о многом мог говорить он часами и горячо, завораживая и заставляя  оглядываться. Был он зол и неопрятен, но придуманные им причудливые шокирующие одежды на полвека опередили нынешние изыски модельеров. И для него не существовало авторитетов. Юродивый.

Картины художника:

Умер он в последней стадии дистрофии от пневмонии в городской психиатрической больнице. Без друзей и наследников.

А был он самым богатым человеком в этой южном городе у сказочных гор. И, вполне вероятно, самым богатым человеком в мире. Ведь он мог себе позволить кататься на каменных атомических велосипедах с Леонардо и Микеланжело вокруг Везувия. Или – улететь в Башнях-Вихрях на другую сторону Луны, где жили мальчики-пантеры и пантеры-девочки, где танцевали прелестные многоногие крылатые девушки. И великий Моцарт играл свою космическую музыку на межзвездном рояле со световыми струнами…

А еще он был единственным владельцем огромной коллекции собственных картин, позже разошедшихся по запасникам про­винциальных музеев и частным рукам.

Он был самым счастливым человеком «на Земле, в Космосе и их окрестностях». Потому что всю сознательную жизнь зани­мался только одним, для чего он был рож­ден, призван и признан Временем — зани­мался Искусством. Жил в нем и им, вопре­ки тому времени, что тикало на наших ручных часах и гомонило в радио, вопреки обстоятельствам и общественному укладу, стремившимся снивелировать световую гамму в защитный серый цвет. Живописью, графикой, архитектурой, театром, литера­турой, философией и пр. и пр.

 

СЕРГЕЙ КАЛМЫКОВ

Имя очень с ним созвучное, ибо соедини­ло в себе рациональную утонченность За­пада и необузданную красочность Востока. Ажурную готику логики Европы и страсть скачущих копей в раскаленном ветре Азии. Красочную причудливость «Мира искусств», непредсказуемость жизненного театра и космичность Фантастического предвидения.

Картины Калмыкова:

 

ХУДОЖНИК

Родился в Самарканде в 1891 году. Кре­щен в православной вере. Рос и заканчивал гимназию в Оренбурге — пограничном городе Европы и Азии. Учился живописи в Петербурге в студии Е.Н. Званцевой (шко­ла Бакста, Добужинского и Петрова-Водкина). И напоминал, но выражению последнего, «молодого японца, только научившегося рисовать»... Его «Красные кони», написан­ные «пастозно и грубо, как у древних ски­фов», были представлены в школе за год до известного «Купания красного копя», для мальчика со знаменем, на котором позировал, кстати, он.

Он не стал ни «заслуженным», ни «народ­ным», хотя его декорациям и Опере рукоп­лескали, едва открывался занавес. Впро­чем, его фамилия редко значилась и афи­шах.

Он и не мог быть облечен подобными званиями!

Он: «Гений I ранга Межпланетной кате­гории, Магистр цветной геометрии, Грос­смейстер волнистых линий и линейных искусств, самый элегантный мужчина Зем­ного шара, Великий, Наивный и Совершен­ный» — Сергей Калмыков!

Перебивавшийся ремеслом копииста и не продавший за свою жизнь ни одной соб­ственной картины...

Умер Сергей Иванович Калмыков весной 1967 года. В полном одиночестве. Без своей школы и учеников (как, впрочем, любимый им Леонардо) — ибо им начинался и заканчивался путь собственных поисков. Фанта­зер и мечтатель, который жил в своем ре­альнейшем межзвездном мире лунных джазов и крылатых красавиц.

Ни на одном из кладбищ города Алма-Аты не найти его могилы...

«Из глубин Вселенной смотрят миллионы глаз. И что они видят? Ползет и ползет по Земле какая-то скучная одноцветная серая масса... И вдруг — как выстрел — яркое красочное пятно: «ЭТО Я ВЫШЕЛ НА УЛИЦУ!»...

К концу уходящего 19 века и началу но­вого столетия волна интеллектуального подъ­ема увлекала личность ввысь. Идея красо­ты, предсказанная Достоевским, внимание к индивидууму, вкупе с насмешливым скеп­тицизмом, утонченным примитивизмом, по­рожденным тоской по человеческому дет­ству и желанием единения с космосом уже па новом витке человеческого знания и культуры — носились в воздухе. Ван-Гог, Аксель Галлен, Обри Бердслей, Гоген — это художники; писатели Уайльд, Гамсун, Иб­сен, Ницше — дарили миру свои лучшие произведения. В России поднималась волна «серебряного века» русской культуры. Одно блестящее произведение следовало за дру­гим, новые имена вспыхивали па небоскло­не мировой мысли и культуры. Мир вступал в полосу величайших научных открытий, технических достижений и художествен­ных откровений. «Врубель работал — как никто!» Вместе с сокращением расстояний и почти внезапным осознанием своей сообщности, человечество приблизилось к вели­чайшим в истории катаклизмам.

Картины Калмыкова;

Именно в это время, когда, казалось, сам воздух был пронизан силовыми линиями интеллектуальности, самосознания до ин­дивидуализма, жажды красоты и раскрепо­щения духа — именно в этих силовых лини­ях, как был убежден наш художник, он был зачат и появился на свет. Да еще в пропи­танном солнцем Самарканде. «Родился я!».

Вообще он очень чувствителен (и оста­нется с этим во всей своей жизни) к разно­го рода совпадениям: накануне его рожде­ния покончил с собой Ван-Гог, а в год появления нашего героя — умер Рембо, Уайльд преподнес к рождению подарок в виде «Дориана Грея» и трактата об индиви­дуализме, а в году 891-м одновременно родились несколько «мировых звезд» и даже - Лилиан Гиш и Мэри Пикфорд! «Скажут - все это дико и звучит глупо. Вы ошибае­тесь! И пусть это дико! Но искусство — это царапина дикаря, детская игра, и мифы - стадион будущего! Люди еще дикари, по не все из них занимаются искусствами. Люди станут людьми лишь после того, как все сделаются художниками! Этого ждать дол­го...»

Добавим еще одно совпадение, наверня­ка порадовавшее бы художника, для кото­рого А. С. Пушкин значил очень многое: Родился С. К. 19 октября (по н.с.). Чем черт не шутит! Вспомните:

Служенье муз не терпит суеты;

Прекрасное должно быть, величаво...

19 окт. 1825

...нс сетуйте: таков судьбы закон;

Вращается весь мир вкруг человека,

Ужель один недвижим будет он?

19 окт. 1836 («На юбилей лицея»)

Нет, он бежал академизма и догм. Чем и оттолкнула его студия Юона и Школа вая­ния, живописи и скульптуры в Москве. Учи­телей он нашел в Петербурге, ему приш­лась атмосфера Блока и «Мира искусств». Впрочем, он не был послушным учеником.

Он почти с пеленок ощущал себя худож­ником, и никем больше: «Не хотел ехать во­евать, на позиции, под пули, неизвестно из-за чего и чего ради. Поставил себе за свя­щенную обязанность манкировать служ­бой при каждом удобном случае. Надеялся, что война тем временем кончится и я оста­нусь жив и смогу заниматься живописью».

Художник многое видит иным зрением, трансформируя космос биологический и душевный, связывая на первый взгляд несвязуемое, сплетая не только прошлое с нас­тоящим, но и будущее — с прошлым, созда­вая новые миры. Лист, камень, полет птицы и плеск волны, лепет ребенка и нахмурен­ные брови мужчины, линии женского тела и таинственно разлитый свет луны по хол­мам; скрип тяжелых повозок, запряжен­ных медлительными быками, что везут из каменоломен куски гранита в древнем Вавилоне, и — парящие в Космосе невидан­ные города... все подвластно мысли и мечте художника. И, казалось бы, человек должен радоваться тому третьему глазу, который дарит изредка ему природа, рождая худож­ника. Ан не тут-то было! Скольких из нас раздражает сама мысль о возможности, что кто-то — видит и ощущает иначе, нежели я...

...Мир болен. И нет ничего удивительного в том, что художники могут принести мир к спасению. (С. К., 1920).

...Эти письма, с одной стороны, — слиш­ком коротки, с другой же — слишком длин­ны для того, чтобы — быть отправленными!

Это рефлекс былых разговоров — разгово­ров с кокетливой собеседницей!.. Собесед­ница уехала... оратор остался... Иногда он ведет разговоры с нею в уме. Когда ему надоедает молчать, он пишет длинные вари­анты писем, которые... потом не отправля­ет! Это очень трогательно! — это не пись­ма, а элегии!... жалобы художника!

Но — и мысли его, и каждодневная суета, мешающая работать — в этих письмах тоже. Кто захочет слушать его, когда веем некогда и у каждого свои заботы?..

Просьба! — Судить о нас только легко­мысленно. Без тени глубокомыслия! Мы его заменим — Глубоким дыханием! В смехе! Да! Пусть торжествует — Веселая Ирония!

Ночь дана не только для того, чтобы спать! Как хорошо брести без цели по тихим улицам, переброситься словом с ре­монтниками па трамвайном пути, увидеть звезды сварки, и медленно закатывающую­ся за горную гряду голубую лупу, по кото­рой пробегают тени. А потом еще посидеть дома, за столом, заваленным...

Узкая продолговатая книжечка. В таких записывали телефоны, а то еще — вели учет расходам. Алфавит.

Ночью 19 февраля 1963. Вчера купил этот алфавит! За 22 копейки мне по зу­бам!..

А — Арбуз на солнце любит зреть!

Аграфена Емельяновна Тухтина (по своему мужу Емельяну Ивановичу Тухтипу) — моя бабушка, по моей маме, была старообрядка.

12 января 63 г. — уже больше девяти месяцев на пенсии! Крошечной и мизер­ной! Облапошили. Обманули. — Сволочи! Вместо обещанных 82 рублей в месяц — как обещал Виктор Захарович Харитонов — только 52 рубля!

Но и то — хлеб! Я считаю — это хорошо!.. Зато можно гнать свои этюды, круги и тре­угольники... столько нужно сделать, что придется прожить еще лет двести!

Он всегда был хорошим архивистом, ни один клочок бумаги не пропадал. Не пропа­ли и две Грамоты Верховного Совета КазССР, если не ошибаюсь, — дающие право на пер­сональную пенсию...

Надо полагать — я должен благодарить свою судьбу — за то, что пока мне не везет в жизни! Если бы повезло, я, вероятно, давно бы помер! А сейчас — никак нельзя! Умирать! Тогда пропадут все мои работы. Скажут — формализм, чепуха, это, мол, никому не нужно!.. Ну вот! И живу! Так что мне надо быть благодарным. Я и благодарен

  • судьбе своей! За то, что еще до сих пор мне как-то нс везет. Так я и до ста лет доживу!..

 

Алфавит

Б. Бродяга всех господ блаженней!

Хромой всего скорей идет!

И постоянство лишь в измене!

Весна за летом настает!

И солнце любит только крот!

И все голодному забава!

Всего на свете горче мед!

И лишь влюбленный мыслит здраво!

Многое можно понять, вглядываясь в два автопортрета, написанных за два с неболь­шим месяца до смерти. Автопортреты в круге. Точность композиции, уверенная линия... Довольно жесткий взгляд на себя, без тени жалости. И мудрый, какой-то сочувственно-понимающий и даже подбад­ривающий взгляд — на зрителя. Будущего, разумеется.

Сделал страшные растраты — вместо 3-х месячной экономии! В один день потра­тил чуть не десять рублей! Уму непостижи­мо! Но иначе я не мог поступить! Сегодня!

  • примерно 2-й час ночи, привез хорошую книгу. Джон Ревалд! «Постимпрессионизм»
  • книга из-под прилавка... 5 р. 26 к. книга! Три конца па трамвае — домой, из дома, опять домой — 9 к. Вот! И утром молоко 48 к. Этот перерасход денег окупится с лихвой! Утром было сухо, я благополучно сходил за молоком. Купил кусок клеенки в аптеке, за 1 р. 05 к. ...в книжном на Панфи­лова за 30 к. купил живопись (открытки), пригодятся для возстания в Ленинграде 1917-67... Девять рублей 24 коп.! Но зато все это очень нужно.

Все это произошло в знаменитый сегод­няшний день, накануне открытия мирового шахматного турнира, 21 марта 1963 г. в Алма-Ате.

Прочел вчера заметки Флора о Шахмат­ном турнире — для нешахматистов! Мне поправилось: «Ваша курица победила! — сообщал каждый вечер Ботвинник хозяину гостиницы, возвращаясь с турнира!» — Этот хозяин каждый день готовил ему курицу перед турниром. Воображаю, какие бы этюды, портреты и романы писал я! Если бы каждый день кто-нибудь угощал меня — жареной курицей! Я бы и о блинах своих забыл, о которых я порой забываю и они пригорают. О!

 

СССР. Министерство здравоохранения

История болезни № 840

Направлен больной Скорой помощью 19 мар­та 1967 г.

Поступил 17 час. 19 марта 1967 г.

Выбыл «         »

ФИО Калмыков Сергей Иванович

Возраст 77 лет

Живет                      Работает Пенсионер

Диагноз Старческий психоз

Доставлен скорой помощью

Со слов сопровождающего врача удалось выяснить, что больной не имеет родствен­ников, живет в микрорайоне один. Ранее работал художником-декоратором в опер­ном театре.

Последние два месяца соседи стали заме­чать, что он в квартире обмазал мазутом, калом, сорвал провода, отключил газ, ра­зобрал все вещи по частям, переломал их. В квартире в настоящее время кроме порван­ной бумаги ничего нет...

Интересная картинка получается, граж­дане хорошие! Все бы, как говорится, было б правдой, если бы не было — ложью. Увы, газом он так и не научился пользоваться, и запах не нравился, так что его он потребо­вал отключить почти сразу, как переехал в этот микрорайон из снесенного барака, что на углу Шевченко и Карла Маркса. Вскоре после ухода па пенсию (году в 65-м) к нему зашел монтер: счетчик, мол, не работает, непорядок. Художник еще долго горячится и даже переживает: «Ну поймите же, пой­мите! Он, этот ваш счетчик, и не может ра­ботать, как вы не понимаете! Ведь у меня отключен свет! Электричество отключено, поймите, мне оно вредно — глазам моим. Мне нужно еще долго сохранять мое зре­ние, у меня очень много работы. На нес­колько жизней хватит! А при свечах у меня не устают глаза, поймите! В моей квартире нет электричества и газа, мне этого не надо!»...

Какая изумительная композиция в треу­гольнике: «Ночью в темноте»! Живопись. Картон и масло. Мебель он, кстати, в пос­ледние годы делал из газетных кип. Лежан­ка, стол. На голубых стеллажах помеща­лись фолианты дневников, книги, эскизы, рисунки, картины.

 

Из истории болезни... Называл себя ге­нием, владыкой мира. Соседи вызвали ско­рую помощь, милицию, т.к. почувствовали неприятный запах угара, и доставлен к нам.

На приеме: крайне запущен, без брюк, куртка грязная в тряхмотьях с нашивками- погонами, крестами, эйфоричен, называет себя владыкой космоса... В прошлом «жил со всеми видными проститутками Ленинг­рада»... Он гений, владеет многими языка­ми, теоретик, богат, хотя пенсию получает — 52 рубля... Многословен, рифмичен, речь бессвязная. Совершенно не критичен к состоянию. Сопротивлялся госпитализации. Ис­тощен, ноги отечны, пастозны (белковые отеки). Кожа сухая, шелушистая, вросшие ногти на руках и ногах. Депигментация, бо­родавки на всем теле. Впалая грудная клет­ка. Сутул. Походка шаткая. Изо рта — голодный запах...

 

... По дороге на Садовой вывеска «Вишне­вый сад» какого-то сельпрома-Моссельпрома. И в ларьке странный тип, ремизовский какой-то: с красным глазом старик безум­ного вида, стриженый. Я его в первый вечер увидел в окне рядом в доме. Он сидел непод­вижно и филином, зорко и слепо, смотрел перед собою. Странный какой-то вид у него. Я стараюсь не смотреть на него. Бывший человек, вперивший взгляд в свое прошлое сквозь сквозящее нереальное для него нас­тоящее. И я когда-нибудь могу сделаться таким. Вот ужас-то! Но ничего не подела­ешь. Будет то, что будет. Сейчас бы самое время получить письмо от О.А., но она что- то замолчала. Но даром ей это не пройдет! А я в свои сорок два года чувствую себя ве­ликолепно, и никакие старики не помеша­ют мне работать. И что могу поделать: в деревне маме все-таки легче, а я сам еле перебиваюсь...

В самом деле, продолжал великий и скром­ный Лай-Пи-Чу-Пли-Лана, приходится изум­ляться, когда подумаешь о сущности приро­ды красок — о том, что они представляют как вещь в себе. Это поистине окна в прошлое, настоящее и будущее.

Возьмем красный цвет. Красная краска. Это зеркало, глядясь в которое, мы видим — пожар древней Трои, гибель миров, пы­лающие Солнца, внутренность вулканов и т.п. Со всех сторон несутся сигнализации и отражаются в красной краске. Огни ре­волюций, кровавые зарева всего мира.

Розовая краска... Это розовые туманы, это лепестки розы, щеки юной Девы, розо­вая кисея, ковры, каменные стены и цвету­щие деревья...

Или — Голубой цвет. Водяные хляби, это небо, это ноктюрны, это легенды, снега, зимние вечера, это выси гор. Не видя ве­щей, мы их видим: это путешествие Одис­сея, бег парусов, чешуя рыбы.

Дорогая Ольга Алексеевна! Вы не може­те не согласиться, что не вспоминать Вас я не могу! В самом деле — над моей кроватью на стенке набит длинный холст, длиннее длины кровати! Его можно и продолжать, по можно считать законченным. Это зна­менитый, как я его назвал, «Остров Цитеры» — и на нем изображены Вы!

Кроме Вас: Лапин! Добровольский, ске­лет в красной полумаске, Сатурн, косящий Древний мир; мальчик, моющий кисти, гигантские кузнечики, бабочки и стрекозы, летящий Амур с факелом, Кирка с луком и стрелами; чудовища, играющие на музы­кальных инструментах,— тряпки и горшки с красками,— да, еще — забыл: танцующие фигурки, Фокин и Фокина, и балерина Карсавина. И обезьянки. Нечто причудли­вое, как видите.

Но это еще не все. Здесь участвуют эле­менты моей Архитектуры: простенки, ро­зетки — моего Стиля — клетчатые, гармо­нично сочетающиеся с клетками костюма Арлекина (Фокин). И это не все! Длинная стенка (перед которой фигуры) с простен­ками и розетками — строго симметричная - горизонтально-вертикальная и фронталь­ная — на длинной плите, а плита окружена водой. Вода ограничена сверху горизонтом. Над — небо и облака! Надпись «Остров Цитеры» наверху центрального простенка. И над нею мелкими буквами цитата из Вячес­лава Иванова: «Любовь и смерть созвучных вздохов гимны! — Как Солнц скрижаль зажженные во мгле земной пещеры!» Сделал этот холст в начале лета. Красиво!

 

Из истории болезни. ...Всегда считался талантливым художником, что признава­лось весьма компетентными людьми, но... масса странностей в его поведении не поз­воляли ему добиться заслуживаемого им положения. Так, он мог нарисовать по зака­зу великолепный эскиз или картину, но затем все замазать и потом написать что-то несуразное. Он мог даже точно выписать Венеру Милосскую, пририсовать ей руки и... вложить в них примус. Или изобразить на эскизе актера в нелепом, не соответству­ющем ситуации и замыслу костюме, напри­мер, костюме Наполеона...

Забавный парадокс! Когда-то Грабарь не думал о широком мазке. И писал широкие строгие синтезы! Балконы, инеи. Натюр­морты! А после стал давать широкие маз­ки... полное отсутствие синтеза, как темы, так и внешней формы! Одно разгильдяйст­во и вялость! Ни люди, ни пейзажи теперь не синтетичны. Мелочны! А мазок широ­кий... Перечитывал автомонографию Гра­баря. Тоже ничтожество! Художник сред­ней руки. Не русский, просто самый обыч­ный присяжный поверенный какой-то! И он ворочает художественной политикой —  вот уже сорок лет! О, русские люди, рус­ские люди!..

... Люди, привыкшие по три недели рисо­вать одного натурщика, развратились и ста­ли рисовать алмазики в радужных оболоч­ках глаз!.. Уж если браться за микроскоп и за увеличительные стекла — так не рисо­вать поры и жилки в углах глаз, а рисовать бой бактерий каких-нибудь! (Сделав в 912 году на портрете Наталии Петровны глаза в виде блестящих алмазиков, Кузьма Сергее­вич дал толщину кожицы век! — В портре­тах тридцатых годов — те же самые блест­ки в глазах, в углах и толщинках век. Публике нравится: живопись и рисунок плачут! Это уже не натурализм, а сверхувеличенный фотографизм, в кубе! Топтание на месте.). Читаю его книгу и готов плакать от досады. Сколько раз на каждой странице употребляется слово «форма». И тогда Петров-Водкин прожужжал всем уши этим словом!.. Этой двусмыслицей тридцать лет морочил головы себе и другим, пора бы и перестать! Увы, за эту злополучную ошибку долго и многим придется расплачиваться. Сколько покалечится учеников и учениц этим словом! Слово — форма — можно принять только в обиходе скульптора... но в рисунке, в живописи — совершенно неу­местно.

«Объем», «цвет», «линия», «туманность», тут можно говорить о проекции объемов на плоскость, о той или иной взаимосвязи — тех или иных «туманностей» или «мно­жеств» точек. И не путать французского с нижегородским!

Попятно после всего этого — почему я не обращался к К.С. и нс просил его рекомен­даций, не просил помочь сделать мне «карь­еру». Вопрос не в «ложном самолюбии»! Я бы попросил помочь мне, если бы мы были одних взглядов на «задачи искусства»... И сейчас, когда его давно нет, а мне за семь­десят — еще раз подтверждается моя пра­вота. Не хватило К. С. легкомысленности!.. Трудно представить Матисса — «профессо­ром» нашей Академии художеств, а К.С. как будто родился, чтобы стать профессо­ром. Вот и «топтался» тридцать лет «на одном месте»...

Мне вспоминается выступление на пере­квалификации в Рабис'е, это был цирковой номер! Все рты разинули. Мне дали квали­фикацию «художника индивидуалиста» — вторую категорию. Из всех безработных на этой чистке-переквалификации только один я получил вторую, а все остальные I-ю или нулевую. Я просил квалифицировать меня как одного из разностороннейших ху­дожников не только в Оренбурге, но и во всей России! В сущности, никто не имел права меня квалифицировать, не было «спецов». Наивный посредрабис музыкант Горбачев чуть не пригласил в качестве квалификаторши «мать Кристене»! — При чем тут Кристене? — искренне удивлялся, слу­шая Горбачева на улице, когда он сообщил об обязательности этой переквалифика­ции. — Кто здесь может меня квалифициро­вать?..

Из истории болезни. Женщин он не знал. Вел дневники, в которых писал о своих сексуальных переживаниях, делал эротические рисунки...

Многоуважаемая и любезно-приветли­вая, бедная О.А.! Я считаю бедными всех, кто не имеет счастья ежедневно-ежечасно греться и нежиться в лучах моего гения!.. И все же, какая тоска! Хоть петлю на шею! И как мне всех жаль! И какая Вы сейчас бесконечно-грустная, после этого моего письма... из-за чего стараться, когда то, что увлекало, не увлекает! Как всех жаль! И Вас, мою милую, и этих забитых-запуганных художников, и мою мать, с которой я так часто ругаюсь, и брата, с которым так холодны наши отношения. Безысходное ли это одиночество?.. Страшно как-то, вдруг, ни с чего.

... Вы становитесь,— «рассудку вопреки, наперекор стихиям» — наперсницей моей поверенной опыта моего... Кто-то движет моей рукою! — Майорийские боги? О нет, не они. Может быть, Вы?

— Не знаю. Недавно я подумал: «А ведь гений мой женского рода!»

Худенькое личико в каракулевой шайке набекрень — стриженая девушка с голу­быми глазами, вздернутым салазками носи­ком! С синичками под глазами! И красивым подбородком... Имел возможность любо­ваться в течение 3-х часов в магазине. Я его хорошо запомнил — очень поучительное синтетическое русское личико!

Есть люди все-таки хорошие, под боком, где-то в двух шага! Ее назвала какая-то взрослая барышня но имени-отчеству. Слов­но девочка была замужней дамой или даже матерью. А она походила на мальчика. Чу­деса! Вот какое личико. Прозрачное, воско­вое. И очень правильное по пропорциям. Какое великое дело — такие пропорции! Это благословенная — божественная архи­тектоника! Красота! И среди этой божест­венной красоты — слабость человеческого духа и немощи жизненных томлений.

Милый С.И.!.. Посылаю Вам себя лежа­щую. Но три просьбы — 1) не показывайте никому (с Вас это станет!), 2) если будете писать, не кладите со мной никого рядом (это Вы тоже можете за милую душу сде­лать), и не пишите пожалуйста — Ольге Алексе...: я так и чувствую, как по бедру ползут Ваши архаические буковки... Посы­лаю еще потому, что я убеждена — наша дружба в дальнейшем будет носить чисто корреспондентский характер (фу, как пло­хо!)?. И потом: пожалуйста, не говорите... «вы молоды и кокетливо выглядите» и т.п. «Капля камень не долбит!»

 

Алфавит

В. Вот мое завещание! — Побольше лег­комыслия!

Это самое главное. Не принимать ничего всерьез! А у нас носятся тридцать лет с этим дурачком — соц-м Реализмом! А что это такое? — пустое место, пустота пустоту пустотой погоняет... Всех душат этим соц­реализмом. Маслом масляным! Водою мокрою!..

Вот истины наоборот:

Лиши подлый слабых бережет!

Один насильник судит право!

И только шут себя блюдет!..

Она сидит до 10 ч. ночи! Что-то пишет и читает... Прямо-таки готов влюбиться в эту Звезду! И не решаюсь с ней познакомиться.

Будь у меня деньги! Я стал бы Меценатом. Быть может, не хуже Павла Третьякова! А воображаемое меценатство Кавалера Мота меня мало интересует. Вот и не хочется ничего писать. Денег надо! А их почти нет... И вот я на мели, очень жутко!..

Наш путь разветвляется потоком вариа­ционных рядов. Мы можем находиться в Париже. — На пути в Индию. — На дне океана. — Мы можем последовать за мно­гоногой девушкой... можем отправиться в Россию, куда-нибудь на Волгу. Все пути одинаково открыты.

Выбор в этих рядах человек всегда дела­ет сам, иначе ничего не получится...

Дружбы между мною и братьями не было. «В семье не без урода» — я был «уродом». Так что в семейной жизни я неудачник. Одинок. Вспыльчив и злобен по натуре. И потому часто невыносим. Но я настойчив, у меня есть ирония, насмешлив и зол на язык, очень болтлив, хвастлив. И готов не покладая рук работать там, где это меня ин­тересует... Между тем, мне иногда кажется, что из меня мог бы выйти заправский семь­янин, будь у меня любимая жена, будь «средства» для нее! Но «средств» нет — и боюсь поэтому променять искусство па семью — на жену!

 

Алфавит.

В. Возражение Ольге Алексеевне: Как-то я ей что-то говорил, а она мне — с презре­нием — это мистика! Я сказал— нс ругайте мистики. Через год Вам докажут, что Ленин был мистиком. А ВКП(б) не была материа­листической. Да!

О. А.!.. Дикие мысли не должны никого обижать, если они приходят в голову. За­мысел предшествует исполнению, план — строению. На словах мы всегда забегаем вперед, практика всегда остается позади...

Л., К., и О-й из сил вылезают, чтобы что-нибудь выдумать новое, и ничего не могут, потому что они хотят найти решение прак­тически. Но прежде чем написать хороший

этюд, надо суметь описать его словами, т.с. сделать его в теории. Осмыслить. И его, и себя — в нем. Словесность, литература предшествуют хорошей живописи.

Что-то завтра на швейфабрике и в Книгоцентре. Ждет ли удача? Быть может, сго­ворюсь на обеды... и тогда оживу! Условия- 150 рублей в месяц (безобразие — не 200 ! — ужас) — по 2 коммерческих обеда в день! Карточки хлебные — пока «плава­ют»… за фотографии еще не выпросил, однако... Если бы не обеды и надежды на хлеб! Из-за куска хлеба готов на все!..

Голод, даже на Украине, говорят. Клеоник как-то быстро опух и опустился. Не хожу к нему, чем я могу помочь?..

В отношении заработка художники дол­жны быть беспечны. Общество должно само думать об их пропитании. Их же дело есть готовое и заниматься своими дикими фан­тазиями... если общество хочет будущего! Ибо искусство — проект дикаря об отдален­ном будущем.

Решил купить в столовке хлеб за 10 руб., т.е. часть хлеба. И купить кипятку. Достал последние 10 р. Но хлеба нет. И купил 2 кусочка на 2 р. Один стакан молока — 65 коп. И два чая.

Что-то новое нахожу в своем самочувст­вии. Думаю, начинаю стареть... В 42 года женщины не волнуют — выглядят с худой стороны. Член не напоминает о себе... не то импотенция, не то сублимация. И все же замыслы обуревают меня, как никогда!

Так, раздраженный, я и сейчас ворчу, и сержусь и кричу: — Я есть хочу! Ибо я не сыт! У меня нет хлебных карточек, а дол­жен работать! Довольно идеализации по­мойных ям! Не место красит человека, а человек — место. Если Оренбург не даст мне возможности хорошо жить, зачем мне возвеличивать его своим присутствием! Я должен стать проституткой, любить тех, кто больше заплатит! Жил Пушкин в Кишиневе, по не вечно — вернулся в Петер­бург. Айда! Отсюда! Но только нс в театр. Нс декораторство походное. Тоска!

Дорогой С.И.! Мне хочется купить у Вас офортов, напишите какие условия, но не заламывайте цену, гений! Еще мне хочется «Красных коней»...

Задача художника состоит, по-видимому, в том, чтобы развиваться органически. Ху­дожник — есть выражение человеческой действительности, только более обнажен­ной, незащищенной. И когда хочется пи­сать — надо писать, когда хочется лежать — надо лежать, а когда хочется делать архи­тектурные замыслы — надо их чертить и выполнять! А хочется рисовать — рисуй! В этом соль. Вот почему такие художники, как я, или Леонардо да Винчи, или Бенвену­то Челлини, или, наконец, как Микельанд­жело и Рафаэль, — столь разносторонни. Мы — суть выразители внутреннего сущес­тва человеческой натуры... И не боимся всех слагаемых своего существа. А их не счесть — в каждом, с разными лицами...

А Вы в свое время были претенденткой в жены мне... Это мой капитал — прошлое! Не всякий имел счастье прожить до сорока лет занимаюсь живописью, как искусст­вом, и наше время, столь далекое от всеобщего увлечения искусством вообще! Так надо знать цену этому своему счастью.

Ах, О.А., мне вспоминаются мои моноло­ги в Нашем присутствии у Вас в комнате, вблизи деревянного моста, в виду лежащих на песке за окнами Вашей комнаты паромов!.. Мне вспоминается том писем, кото­рый сжег... «Опыты сентиментального красноречия». Это же письмо но всяком случае стоит не меньше, если не более пяти рублей, которые я у Вас когда-то занял и до сего времени не мог возвратить. А потому радуйтесь, О. А.! Сохраните его, как закон­ченное произведение, приобщите к своей коллекции моих вещей!

Ни одна вещь, пи один предмет не начи­нается и нс кончается нами. Все они начи­наются вдали от нас и кончаются далеко за нами. Все связано — начала и концы. То, что я задумал, — очень длинно, очень протя­женно и в пространстве и во времени. Имеет эпический размах. Я не мыслю себя вне оформления и работы над оформле­нием разных Гранд Опер, Гранд Выставок, Величайших и великолепных Архитектур­ных ансамблей. Но не мною они начаты и не мною окончатся. Все они так или иначе соприкасаются теми или иными своими точками... с теми или иными данными пси­хики разных людей.

С.И.! Ваше суровое отношение ко мне я забыла (почти), а массу дружеских бесед, т.е. скорое монологов... почти всегда пара­доксальных, по часто забавных и иногда блестящих... во всяком случае они часто наполняли мои пустоты и иногда оплодо­творяли меня. Я жалею, что Вы не в Моск­ве... По рассказам Болеслава и по Вашему письму я очень ясно представляю себе... ни капли не жалею Вас, когда Вы, как испанс­кий дворянин... предлагаете мне не жалеть Вас (это о заработке), но вот когда я поду­маю о леденящем одиночестве Вашем...

Меня не интересует современность. И она нс интересуется мной — мы с нею квиты: здравствуйте и до свидания. Это значит, что многие враждующие между со­бой представители направлений в искусстве заблуждаются. Я же наслаждаюсь ис­тиной, так как держу, как вожжи в руках, концы отношений человека к своей собст­венной и окружающей природе...

К сатире словесной я склонен, а карика­тур не люблю и вовсе не умею их рисовать. Когда-то я говорил О. А. про карикатуру: «Коли человек не может кого-нибудь убить, а очень хочется, он рисует карикатуру — кажет кукиш в кармане!» Сегодня вспом­нил те слова. Хотел осмеять Ни-ва с его склонностью. А нот теперь думаю, не отно­сятся ли эти слова также и ко мне? Очень может быть. Я ведь нс такой смельчак, чтобы показывать всем кукиш открыто...

Как обещала, даю подробный отчет о

выставке... Гвоздь следующей комнаты — Модильяни. На меня он произвел боль­шее впечатление, чем когда-либо. На ката­логе на обложке его «Портрет молодой шведки» (опять вспомнила Ваш автопорт­рет, который Вы подарили Лапину!)...

...Остров Бенвенуто Челлини тянулся на пятьдесят пять миллиардов километров в направлении с юга на север в узком юго-западном углу пруда... Золотой хребет из­ломанного холма разделял его на две нерав­ные половины.

Треть Южной части острова занимал колоссальнейший парк. Остальная часть острова была камениста и изрыта тоннеля­ми, площадками, галереями — крытыми и открытыми, одинокими причальными мач­тами для летающих Башней-Вихрей, и вся­кого рода ристалищами и строениями на набережной.

Знаменитый художник решил прежде всего обойти остров. Прибывшая компа­ния пиратов разделилась на восемь отря­дов. Знаменитый художник отправился ос­матривать остров с пятым отрядом морс­ких пиратов.

Они пошли через узкий проход по нап­равлению к отверстию главного тоннеля. Он начинался около канавы золотисто-зеленоватого оттенка. Затем пролегал в тол­щах золотого хребта, разделяющего ост­ров Бенвенуто Челлини на две половины...

Бушуют волны, грохочут шумы,

Звон монастырский гудит в волнах...

Есть какая-то легкомысленность, легкость, именно петербургской, а не ленинградской складки в этих стихах! Здесь Брюсов нашел себя. Он, оказывается, был в душе легко­мысленными жизнерадостным. В этом-то и сила его модерна! — Это вам не постный, безвкусно скучный официальный соцреа­лизм.

Как ни странно, О.А., несмотря на Ваше грозное молчание, я осмеливаюсь писать Вам! Тысяча вопросов! — чем она увлекает­ся? что мешает ей писать мне? или она рас­сердилась...

Что привлекает в авторе, так это то, что он не знает чувства меры. За что бы он ни взялся. Подумает ли об иллюстрациях к роману, так тотчас же у него возникает желание посвятить этому пятнадцать лет своей жизни... Если у него кристаллы — так уж непременно какие-нибудь тысячекило­метровые. Если уж пошел вопрос о дето­рождении, то дети автора начинают исчис­ляться миллиардами. Если уж воздержа­ние, то какое-то неимоверное. Если влюб­ленность, то не менее тысячи привязаннос­тей в год, не одно и не два! Автор не знает ограничений! Он действует и мыслит как некое дитя природы (и полагает, что с этой стороны он должен в особенности нравить­ся читательницам).

 

Из истории болезни. Объективные све­дения со слов бывшей сослуживицы. От двоюродной сестры знает, что в молодости это был замкнутый малообщительный человек, a в последующем слыл чудаком. Свое художественное образование начал еще до революции... В 1935 году перебрался на постоянное местожительство в Алма-Ату и много лет работает здесь в Оперном теат­ре... Он всегда был неряшливым, своей внешностью и одеждой не интересовался... стал мазать волосы масляной краской, объясняя тем, что ему необходимо иметь черные волосы для долголетия, ибо в про­тивном случае он не успеет сделать все... а ему нужно по крайней мере выполнить около миллиона эскизов...

Как сшить из своего темно-коричневого сукна самому? Производственного образ­ца. И небывалого при этом. Просмотрел все имеющиеся у меня журналы мод. Нет ниче­го банальнее воротничка в мужских покро­ях! Но в ряде женских платьев есть все задатки костюма ближайшего будущего. В «Британском союзнике» увидел два женс­ких костюма военного времени. Мужчины показали себя с самой плохой стороны, но крайней мере у нас в России. И тем более в провинции. На редкость безвкусный совре­менный мужской костюм! Итак. Есть тем­но-коричневое, почти черное сукно. И гра­фитного цвета крашеная бязь, для подклад­ки. Остается достать ремней. Сделаю прок­ладки кожаной тесьмой в некоторых швах. Кожаный пояс непосредственно пришива­ется к верхнему краю брюк, шириной сан­тиметров в 7. Тесьма — 1,5 см. Тесьма окаймит шею, а слева и справа по плечу разойдется вдоль наружного шва по руке, a понизу подобьет край рукавов. Так же справа и слева по наружному шву брюк пойдет двойная кожаная тесьма, от пояса до края штанин, подбивая края! Внизу у брюк и сверху па плечах, у ворота, где тесьма рас­ходится, чтобы сделать полукруг, — малень­кие хлястики из сукна с пуговицами. Блес­тящими! Лучше всего серебряными. Пони­зу блузы тоже красная кожаная тесьма. Сшить смогу и сам, шило тоже есть. Кожа в сочетании с сукном придаст костюму ус­тойчивый, крепкий и грубый, рабочий вид. В этом же стиле — такая же трехцветная шапочка, с пуговкой наверху и кожаной тесьмой по околышу, а швы подчеркивать тесьмой нс буду. Что-то вроде берета, но и не совсем... Блуза широкая и короткая, рукава сверху очень широкими проймами и книзу заужено. Под вид лат! Подойдет к моим волосам и вообще к внешности, к неуклюжей сутулой конституции. Брюки чуть-чуть клеш! Строго и смело, и просто!

Меня всю жизнь рвали на куски. Кто я такой — собрание фрагментов!.. у меня много двойников, и все они — разные, но и — одинаковые. Забавно.

Я пока не жалею, что у меня нет сыновей! —     сказал Михайлову, у которого сын ро­дился. — Но скоро пожалею!

  • И сейчас не поздно — поправить это, — сказал Соловьев при Шай-Ахметовой.
  • Да. Не поздно! Но в мои годы, чтобы жениться, — надо иметь много денег. «А их

у меня нет», — последняя фраза произнесе­на не была, потому что это и так всем было известно.

Война кончилась! Все хотят жениться или выйти замуж! Появится много бумаги, красок...

Сидел на общем собрании. О, трагедия практической стороны жизни и денежных дел! Как понять, как рассказать о всех этих «перспективах» и «планах». Не мне повто­рять эти речи... нет, таких и слон-то нс бывает. Я отказываюсь от «освещения этих вопросов». Принимаюсь за реку в джунг­лях.

Еще в 20-е годы я отделывался готовым ответом: не способен ни к какой партийной работе в силу беспечности характера, столь вообще свойственной художникам, а так­же в силу общечеловеческой слабости — лепи. Страшно, мол, нс люблю ходить на собрания, предпочитаю фланировать.

Жаль, что нет писем от О.А. Она все- таки молодец-баба!.. Писать, обращаясь к ней, — фривольно и серьезно, мне легко. А вот в Оренбург писать — не то, трудно. О.А. незаменима как собеседница... я болтун, и мы друг другу пара. И все нет от нее писем. Что за беда!

Написал на днях в стиле Матисса на боль­шом холсте, очень скоро, клеевыми краска­ми керосинку па золотом фоне. Относи­тельно этой керосинки О-й передал мне недавно листок со стихотворением какой- то неизвестной особы. «Художнику, кото­рый рисует примус». Я слышала, рисуете вы примус... Начало хорошо. Дальше ерунда, а начало нравится: «Художнику, который рисует примус»!

Сон в отпуске в Оренбурге. Сон, где встречаются живые, умершие давно и прос­то канувшие в безвестность. Художники, что рядом, и друзья, которые давно уеха­ли...

В 21-м умер Блок. Узнал об этом от при­ятеля, который сказал, когда пришли в Со­борный садик сниматься вместе с Малеви­чем. «Блок был моим любимым писателем после Пушкина».

Есть один хороший романс А.Блока, его поет рыцарь несчастный в драме «Роза и крест»: «Ревет ураган! Пост океан! Кру­жится снег! Мчится мгновенный век!» Здорово! — часто напеваю этот романс, когда один в мастерской...

Просыпаясь, думал — неужели схожу с ума и у меня идеи фикс: о гениальности, о величайшей ценности работ, о том, нако­нец, что есть хочу! Нет. Просто — на самом деле сижу на хлебе, картошке, каше да воде... и перегружен работой до отказа. Ум загружен мыслями и им надо успокоиться в письмах, записях. Это не страшно. И это гениально — все успевать делать...

— Приходите, Сережа... когда будут день­ги, — сказала Лёличка.

В начале сезона я дал и две недели 14 разных опер... «Аида» в полтора дня — лучшая постановка в сезоне. К. сказал: «Ну, С.И., хорошие декорации ты написал... Сохраним!»

Поездка Е.Брусиловского в Актюбинск, где гастролировала В.-В. передвижная опера:«У входа стояли красочные плакаты, анонсирующие сегодня «Кармен», а завтра «Прекрасную Елену». Эти плакаты делал сам Калмыков, пройти мимо, нс обратив внимания, было невозможно. С. К. был опасным соперником Тулуз-Лотрека». Из Актюбинска Е.Брус, проехал в Ленинград, где оставалась жена с сыном. Фантасмаго­рия: сын невольно выдает мать — «Теперь уже мама боится одна спать, а я не хочу с ней. Но теперь я один сплю. А раз мама боится одна, с ней спит дядя, который приехал с нами из Алма-Аты. И маме теперь тоже не страшно. А я выучил ту песенку, вот — послушай!» Как ни странно, эта фантасма­гория накладывает свой отпечаток на отно­шение к С.К. — Брусиловского.

Статья М.Шагинян «Химия камня». С.К.: «Ей исполнилось 75 лет, вот молодец Шагинян! — она умнее О.А.... той никогда бы такой статьи нс написать (вот моя оче­редная месть О.А.!)»

О. А. была вылитой ленинградкой, петербуржкой. А не московского воспитания, Москва ей была не к лицу!

Что там в М-вс — Москва-река! Разве это река? — А в Л-де, Петрограде, Петербурге! Одна Нева чего стоит! А его каналы, прис­тани, решетки и проспекты с дворцами! —  Вот где торжество академических линий, и принципов разума. А небо с его разводами, это же апофеоз живописности (и это чудо взаимопроникновения строгих линий и нереальных расцвеченных туманностей —  фантастичности, потусторонности, врыва­ющейся в обыденность. Как сон). Во всем этом великое преимущество этой «Север­ной Пальмиры». После — все кажется слабым, бледным, провинциальным. И не морским! Горький недооценил роман А. Белого «Петербург». Де, он написан, мол, языком пляски св. Витта. Не-ет! Не сумел понять А. М. — язык этого удивительного романа, как из галереи драгоценностей, пафос и парадоксальность, парение и приземленность, чудо! «Длинный, прямолиней­ный проспект пересекался таким же длин­ным, прямолинейным — проспектом же! — под прямым, девяностоградусным углом. В точке пересечения линий стоял городовой».

— Это по памяти. А о кубах и карете! — так бы не написал никто!., и только и «Север­ной сюите» В.Брюсова есть что-то равно­ценное, подлинно-северное, петербуржское... Почему так говорю? — не будь я ленко-петербуржского воспитания, не был бы непревзойденным мастером линий! — и создателем своей космометрии... А в этом романе часть моей жизни, а она — эта моя жизнь — имеет мировое значение. Сейчас это не всем попятно!

 

Из истории болезни. Психическое состо­яние: общителен, суетлив, многоречив, начав говорить, не останавливается в течение

длительного времени, притом не испыты­вая утомления... Настроение благодушное, он в восторге от обстановки, горячей пищи, от которой уже давно отвык. Это велико­лепно, говорит больной, я не предполагал, что это так вкусно... О себе говорит с переоценкой, называет себя самым гени­альным художником мира... что у него, якобы, есть свое мировоззрение, особый взгляд па искусство, моду и многое другое... Больной беспомощен, жалок, нуждается в постоянном уходе, забит, абсолютно не тяготится обстановкой, по замечает своей немощности...

Алфавит.

Вийон

Гордыни полныйвсех смиренней!

Хромой всегда скорей идет!

И постоянство лишь в измене,

Весна за летом настает!

И все голодному забава!..

К. Кавалер Мот! — от слова «мот» (тран­жира) и от слова la mol (мысль). Когда говоришь о самом главном! А все бе­гут! Всем некогда слушать длинные разговоры о серьезных вещах! То... вырабатывается манера говорить о всем сжато и эффектно. И после этого приходят в голову самые удач­ные формулировки. Я молча шел и говорил про себя — мысленно — что такое точка? — это нулевое состоя­ние бесконечного количества кон­центрических кругов, из которых одни — под одним знаком распрост­раняются внутрь круга; а другие — под знаком противоположным — рас­пространяются от пулевого круга на­ружу! Точки могут быть сколь угод­но большими и малыми. Точка мо­жет быть с целый космос! И тут вопрос: а где же тогда поместить ан­тикосмос?!.. Терпение и труд. Толь­ко не надо падать духом! Я загоню в пузырек все Академии наук Земного шара, Космоса и их окрестностей! Один тысячелетний гроссмейстер линейного искусства сказал: «Труд­но быть точкой, — легко быть ли­нией, ибо в нашем мире все движет­ся!

Н. Никто больше меня не любил рисо­вать на улице! Кругом смотрят, зева­ют, глазеют, удивляются. Кто во что горазд!.. Другие — завидуют! Скуча­ют! Задирают! — Я — ораторствую! Огрызаюсь, острю — словом, чувст­вую себя в своей тарелке. Здесь нет мне равного! Казалось бы, меня надо па руках носить. Я всю жизнь делаю это задаром. За тысячерых! — А всем все равно... Художник прежде всего бескорыстен, наивен и открыто щедр!

Июль 1937. Под сегодняшнее утро спи­лось какое-то внедрение вражеских армий в нашу СССР. Какое-то внезапное, без объ­явления открытых военных действий. Веро­ятно, это в духе времени, спится не одному мне... конечно, меня это очень касается...

если начнется, то все мои планы с компози­циями полетят и тар-тара-ры, а мне нужно очень много времени, чтобы свои наметки выполнить!

Два месяца назад тебя уже освободили (в самый разгар войны) от... воинской повин­ности. Сняли с учета... вспомни, это было...

«Ах, все, что было, что манило,

                                 Все давным-давно уплыло...»

Мы знали ль, что нам Лунный серп

                                 В прозраности Лоррэна,

Гадали ль, что нам ясная пророчила Звезда!

До утра сладострастная нас нежила

                                 Сирена,

За утром встал глухой ущерб

                                  и пленная страда!

— так-то, теперь ты вспомнил, что ты писал коварной, насмешливой и любезно-привет­ливой О.А. перед тем, как приехать с Пе­редвижной оперой. С тех пор прошло де­вять лет... и вот, кто бы из нас мог это ожидать — уже восемь лет ты живешь в Алма-Ата. Уже больше полгода, как К. В. из Москвы приехал тоже сюда... сказал тебе весною, что ему правится и Кире, его вы­росшей дочери (18-ти лег), что они хотят написать О.А., чтобы и Она переезжала сюда из Москвы. А К.В. уже седой, с лысиной, и с О.А. несколько лет мирно разошлись, и живет с другой женой — «попроще».

Не то бедная, не то дорогая О.А.... Часто жалею, что нет здесь художниц и, в част­ности, Вас. С ними мне легче было бы стол­коваться, чем с нашими художниками. Вы стали бы яснее сама себе. Ведь Вы же до не­которой степени и мое создание! Но наша переписка, конечно, создает отчасти и меня...

 

В Правление Худфонда ССХ. Заявление.

В настоящий момент, когда я нахожусь в тяжелом материальном положении — без дров, без обуви, в комнате с облупившейся снаружи стеной, — без денег, — ввиду нас­тупающих дождливых дней и холодов, в мо­мент, когда я должен заканчивать свои ра­боты к Выставке картин, — в связи с своим 60-летием (до которого осталось 14 дней)... прошу Правление о выдаче мне возвратной ссуды.

Какая беда, что мне не дали денег — чтобы мог приодеться. Что двести! Другие бы песни я запел, если бы сегодня получил 2 тысячи! Вот сволочи. Как будто я каждый год справляю свое 60-летие!.. Надо бы из 60-летия устроить какую-то помпу! — об­щественный праздник. С призами и танца­ми! С музыкой, с конфетами, с колбасами и выпивкой! Хе-хэ, еще не знаю, что выду­маю... а редька хорошо действует на вооб­ражение.

За квартиру заплатить 26 р., за свет по­гожу. Ох, трудно будет скрипеть, где уж там — покупать белье. Ботиночки надо купить, по должен сократиться до минимума...

Чем мне больше всего нравилась наша блистательная О.А. — своим неподдель­ным, природным, органическим Легкомыс­лием... Беда Петрова-Водкина в том, что он

недостаточно «разбрасывался», слишком был «серьезным» — важным, словно где-то впо­пыхах вместо «вечной» и «живой» воды — хлебнул «мертвой». И — «забыл свою моло­дость»!

 

Алфавит.

У. У окна фургона сидела Прекрасная Дама и чинила носки Леонардо да Винчи.

С. Сегодня! Есть восковка! Рулон 1 р. 54 к. Событие! А у меня только 80 коп.

Ф. Франсуа Вийон! — Вот поэт! На всю жизнь...

Мы вкус находим только в сене!

И отдыхаем средь забот!

Мы вечность видим только в пене!

Лишь крепко спящий стережет!..

Я выгадываю время — хоть и собираюсь жить самое меньшее — 195 лет! А если достану через некоторое время — Сердце из пластмассы, запасные Глаза, Уши, Ноги, Руки и т.д. — и даже! — Голову! — то буду жить больше двадцати тысяч лет. Так гово­рю на всех перекрестках! Но чем черт не шутит — а вдруг задавят и т.п. Лучше торопиться и, пока цел, гнать и гнать свои рисунки на Больших кругах! Все идет у меня хорошо. Далеко обхожу Оперный театр, был у них хороший и дешевый работ­ник, так нет! Теперь же у меня чертова уйма первоклассных Академических рисун­ков. Монотипий!

Я уже пережил по своим годам Леонардо да Винчи! И теперь мне остается пережить Микеланджело, Тициана и др. Волосы не седеют. Сердце как у юноши. Желудок может переваривать гвозди, подковы и раз­битые бутылки. И гоню тысячи замыслов! Мне везет, а я этим пользуюсь! Да! Я взба­ламутил всю Алма-Ата. А скоро взбаламучу всю страну и весь Земной шар, Космос и их окрестности!

Я и этот мир пришел, чтобы видеть Солнце!

Исиний кругозор!

Я и этот мир пришел, чтобы видеть Солнце!

И Выси Гор!

Нет, память мне нисколько не изменяет. Только что нашел, наконец, фото с лежа­щей О.А.! Месяца два не мог найти. Я уже начал — несколько вариантов! — «Апофеоз Ольги Алексеевны и моих Красных коней». И вместо Кирки нарисовал книгу. А теперь хочу другой вариант. О.А., наверное, уже несколько лет как умерла - от рака...

Интересно, как меня будут хоронить? Толпы молодых людей пойдут, проводят, весь город, все учреждения будут в трауре и печали.

 

Алфавит.

Ч. Что такое слава? Снежный ком! Чем все это кончилось? — вот заме­чательный заголовок моих жизнео­писаний!

Из истории болезни. 27.IV.67 — Боль­ной неподвижен, черты лица заострившиеся, пульс почти не прослушивается. Созна­ние неясное. Срочная консультация тера­певта.

Эти ненаписанные стихи, которые роят­ся и сидят в голове и распирают мою психику, и раздирают мозг на части... как трудно получить право на существование! Как бы такой трюк выдумать, чтобы стать человеком и писать эти свои выдумки, и освободиться от кабальной жизни! Не знаю. Надо найти, выдумать, создать, обрести выход. Меня мнут. Я должен сохранить себя... не знаю... я погибаю, я погибаю! У меня тоска... становлюсь лошадью... я же человек... Я ведь человек, а не машина! Ну, надо пойти и что-нибудь купить на базаре...

 

Из истории болезни. 27.IV.67. Осмотр терапевта: Больной резко ослаблен, гово­рит с большим трудом. Жалуется на боль в спине...

Рентгеноскопия органов грудной клетки: слева снизу и до второго ребра отмечается интенсивное гомогенное затемнение ле­гочной ткани с нечетким расплывчатым верхним контуром. Левый купол диафраг­мы не дифференцируется. Справа на фоне измененного легочного рисунка... Сердце в размерах не увеличено. Аорта уплотнена... Заключение: Левосторонняя междолевая пневмония (возможно, умеренная), правос­торонняя бронхопневмония. Эмфизема легких, пневмосклероз...

Афоризм для своей надгробной плиты (а Capricho): «Я хотел изумить мир своими ги­гантскими работами, но пс успел ничего сделать, за исключением нескольких изящ­ных пустяков!»

 

Из истории болезни. 27.IV.1967 г. В 12 часов больной в состоянии маразма, упадка сердечной деятельности. Вводится кордиа­мин... лобелии... кислород... пульс остается нитевидным...

Несмотря на принятые меры, больной погиб в 19 часов при явлениях сердечно­сосудистой недостаточности и остановки дыхания.

«Поступил 17 час. 17 марта 1967 г.

Выбыл 19 час. 27 апрель 1967 г.»

...Мифы никого не интересуют! Между тем спасение ожидает нас в мифах. Надо трактовать действительность как миф.

Я смотрю на все с далекой точки будуще­го!..

Средняя: 3 (2 оценок)

Нет больше таких "достопримечательностей" в Алмате. Казахские менты не  дадут такому чудику ходить по городу.... А нынешняя власть в этом смысле еще хуже советской... Какие нибудь джигитляр быстро старика убили  бы и отмели хату
 

Комментарии

А в теплом Самарканде его кончина возможна не была такой ...негуманной
 

Добавить комментарий

(If you're a human, don't change the following field)
Your first name.
(If you're a human, don't change the following field)
Your first name.
(If you're a human, don't change the following field)
Your first name.

Filtered HTML

  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Разрешённые HTML-теги: <a> <em> <strong> <cite> <blockquote> <code> <ul> <ol> <li> <dl> <dt> <dd> <img>
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.