:: Ельдес Сейткемел. ЧЕРНЫЙ, КАК Я.

Просмотров: 1,342 Рейтинг: 3.5

    Звучал блюз…и голос за кадром с мрачной безучастностью выдавал перевод того, о чем пелось на фоне гарлемских кварталов: «…опускается вечер, черный как я…». Это еще в советской Прибалтике в конце шестидесятых сняли экранизацию одноименного романа Джона Говарда Гриффина «Черные, как я». О нелегкой доле американского черного меньшинства, да и вообще – о нелегкой доле простого человека в мире капитала. Рассказ шел как бы от первого лица, и предварялся историей сбора информации для написания почти документального текста: писатель-рассказчик, для полного внедрения в среду обитания своего героя, проделывает над собой такое…

 Принимает особые препараты и облучается ультрафиолетом бесчеловечно, с единственной целью: из белого человека превратится в …негра. Пардон, афроамериканца. Простого косметического грима показалось недостаточно, и он изменил цвет своей кожи изнутри. Также – именно внутри – произошли изменения с психикой: картина мира стала иной, стоило выйти в мир в «не в своей шкуре». Об этом и сняли довольно советский фильм, и крутанули по ЦТ. Кино получилось откровенно слабенькое, как ни старались прибалты изобразить развязных «янки», в советском кинематографе «фашисты» у них  получались лучше. Но вот те документальные кадры с американских улиц, на фоне которых и звучит: «…опускается вечер, черный как я…», вот это и осталось в памяти…

Почему? Не знаю,…но почему-то именно это вспомнилось…вечером…жизни. И поверьте, - нет в этом ни досады, ни жалости, а тем более – жалобы на судьбу. Есть простое желание обратиться к своему поколению, тому самому, которое могло видеть этот фильм на экране: вы помните? Вы…те самые – «семидесяхнутые», как принято теперь обозначать поколение, сменившее в свое время «шестидесятников». Те самые, чья молодость пришлась на 70-е годы прошлого века. Те самые, что схавали, «наживку» с джинсами, что казалось нам…приобщением к свободе, те самые, постаревшие хипаны…да, ребята, мы даже из прошлого тысячелетия… И вы должны помнить…именно так – должны! – помнить и знать: вновь звучит блюз. Тот самый, хотя у каждого – свой, но он звучит, и с каждым днем все отчетливее и даже – надрывнее. Ведь блюз…это когда хорошему человеку – плохо. А рок…это когда плохому человеку – хорошо. И в наших сегодняшних реалиях, рок – это не только музыкальное направление, а еще и судьба и если угодно – судьбина, фатум. И надо признать и принять, как данность: опускается вечер, черный как я. А для этого – давайте разберемся в терминологии: кто же черный? Да к тому же – как я… Вглядимся.

Да-да, сюда, - в текст. Не в монитор, - в текст. В буквы, которые складываются в слова, в предложения, в систему знаков, где все – черным по белому. Вглядеться и вспомнить: когда именно произошло это чудо…когда страница, как сегодня говорится – «текстового документа» - превратилась в … так, даже не с прописной, а с самой большой и заглавной буквы – Текст. И если оставить в стороне всевозможные постмодернистские определения, то книжный Текст, для нашего поколения, и стал той чудесной трансформацией сознания, когда он словно был, но и не был замечаем, и из набора букв становился картиной мира. Вспомнили…первое мальчишеское восприятие окружающей действительности,…когда исчезало все вокруг, стоило зажечь под одеялом фонарик, и раскрыть что-нибудь из серии «Библиотека приключений и фантастики»…и все – Текст появлялся, чтобы исчезнуть, превратившись…в нашу Жизнь. Не похожую на серую зависимость от повседневности, а ту яркую, принадлежащую только тебе Жизнь, которую ты инсталлировал из текстовых кусков произвольно, по своему желанию становясь и Капитаном Сорвиголова, и одновременно - инженером Гариным. Как блестяще и емко спел Высоцкий о нашем книжном поколении: «Мы на роли героев вводили себя»… А то, что эти герои говорили на русском,…а на каком еще, позвольте спросить…и – развести руками…таким был, по большей части, наш Текст, который был, как ни странно, нашей Реальностью. Можете не соглашаться, но вам меня не переубедить – именно Текст породил ту, советскую реальность. Впросте: Достоевский написал «Бесы» - и они обрели плоть и кровь большевистских бесов. Толстой, по сути, создал «народовольцев» (Левин в романе «Анна Каренина), которые поначалу действительно пошли в народ. Но быстро заскучали просто учить и лечить – посчитали террор более действенным…и – Александр Ульянов, яркое тому подтверждение. А уж как отомстил за брата некто с псевдонимом Ленин…(ЛеВин, не чувствуете созвучия в гениальном предсказании?..). Словом, книжный текст – стал Текстом…жизни, ни больше, ни меньше – великого государства. И нашей Жизни в Тексте – тоже. Той самой, повседневной и рутинной, которая закончилась во времена Перестройки, когда, - как ни странно, - было интереснее читать, чем жить. Почему – интереснее? Да потому, что это было крушением…нет, не Империи, а Текста – фундамента нового общества. И все мы, просто с каким-то мазохистским любопытством, стали наблюдать, как обнажаются язвы и каверны нашего коллективного бессознательного, ранее бывшим здоровой тканью идеологически сформированного общественного организма. Ни Павка Корчагин, ни Крош  уже не были идеалами, оставшись в школьных сочинениях частью «общественного договора»: мы делаем вид, что эти персонажи нам интереснее, чем Остап Бендер или Шерлок Холмс, а идеологи компартии не замечают, что мы уже избегаем носить пионерские галстуки и комсомольские значки. И при этом, мы сами еще продолжали верить в то, что наше книжно-романтическое отношение к жизни, в которой «всегда есть место подвигу» - является единственно правильным. И Высоцкий это подтверждал: «Значит, верные книги ты в детстве читал»… Но пришли иные времена –иные люди – сделанные из иного теста. Или – текста? Вот тут стоит разобраться. И вновь – вглядимся…

Зрение городского жителя сфокусировано на текст – Город и есть воплощенный Текст, где абзацы и главы обозначены номерами домов и названиями улиц. У крепко укоренного горожанина, этот текст еще и ассоциативен: «Пройду по «Абрикосовой», сверну на «Виноградную»… Или – на Виноградова? Пардон, Карасай-батыра. Словом, по городу, как «По волне моей памяти»…или по тексту, но все равно – воспоминаниями связано каждый отрывок, если вчитаться…

Зрение же степного жителя не сфокусировано на этот текст. Это не хорошо, и не плохо – это так потому, что оно иное – это панорамное зрение. И фокусировка идет от центра круговой панорамы, («взор Всадника»), и в этом центре – наблюдатель…вернее – созерцатель. А его картина мира не основана на тексте…ни города, ни текстового документа. И выстраивается эта картина не на обрывках неких книжных текстов, где ясно прописано, что есть добро и зло, красивое и отвратительное, благородное и преступное и т.д. Обзор может распадаться на сегменты, но его реперные точки заключены линией горизонта в некий круг. Интересов или желаний – важно не это, а точка зрения, вернее – точка отсчета (читай, - взгляд из центра…своих же устремлений). Отсюда, - крайняя индивидуализация оценок, а как еще – я именно так вижу и, причем тут мнение кого-то еще: ведь именно я на коне?! И это притом, что  оценочным критерием служит отсылка к традиции. К культуре номадов, которая насквозь вербальная. И все требования дать ссылку на некий культурологический контекст, будут натыкаться на утверждение: «В наших краях… как старики помнят…». И в это – в лучшем случае, в режиме поддержания дискуссии…

А вот её-то и не получается. И звучит над Текстом Города, с каждым днем все более явственнее синкопированный отрывок блюза… «опускается вечер, черный как я»… Кто именно этот Я? Да любой из нас, кто имеет внешность степного жителя, при том, что словно писатель…пытается сохранить сознание, сформированное Текстом, где черным по белому,…где буквы черны, а потому и видны на белом листе. Где также отчетливо видно, что натурально европеоидом не стать никогда: и в Москве мы «чурки», и в Лондоне – «русскоговорящие китайцы». В итоге, с ощущением НЕ принадлежности, скажем так, к средиземноморской цивилизации, приходит осознание незыблемости постулата о том, что «на зеркало неча пенять, коли рожа крива». Или – «черна»? Ну, это уже как кому… Вот только…почему с каждым днем все острее это чувство мучительной раздвоенности…когда ты – такой же как все, и при этом – не хочешь на них походить. С одной стороны, генетически обусловленная память о традиции отцов, с другой – генетически «советизированное» неприятие разрушительной политики отцов-основателей государства, построенного на обломках Великой Империи…

https://www.youtube.com/watch?v=2UO9GwNOO7M

Редкие кадры школьного субботника в школде в которйо учился Пезидент Казахстана

…где ты – «асфальтный казах», «Шала», но при этом – казах, хоть и русскоговорящий, и все же – «шала-казах»: то ли полукровка, то ли непонятная помесь…или – смесь из обрывков когда-то прочитанных текстов, в которые верилось…когда-то…

Пока не пришел – «степной казах», «Нагыз», но при этом – казах, настоящий (читай – сегодняшний, а не в значении: «без подмесу»!), казахскоязычный: главным образом о том, что все это мне принадлежит не только по праву рождения, а по большей части, что именно так устроена моя картина мира – панорамный взгляд принадлежит тому, кому принадлежит Центр.

А если Нур-Султан перейдет под командование другого руководителя? Того самого мальчишки-книжника, который с детства понимал величие морально-поведенческой установки Гете: «Сколько языков ты знаешь – столько раз ты человек». Один из вариантов перевода выглядит так: «Сколько языков ты знаешь – столько жизней проживешь». Хочется верить, что этот новый период жизни Президента Токаева будет обозначен поиском обретения новой идентичности…той самой, в которой «черный, как я» - это только про текст. К судьбе государства такое же отношение, как музыка – к времени суток…

А пока… сгущаются сумерки…глобального кризиса…

И звучит блюз.

Средняя: 3.5 (2 оценок)