Вместо предисловия

Статья была написана в далеком 1995 году. Тогда уже работал политаналитиком в облакимате, но основные её положения были выработаны ранее, в бытность вузовским преподавателем истории и философии.

По идее она была второй работой в цикле статей «Новые казахи», «В сумерках Антисистемы» и «Казахи-завтра».

Эта статья получилась очень громоздкая, стиль изложения - очень сложный. Поэтому в том же 95-м году она была опубликована лишь в сильно сокращенном варианте (в отличие от других по циклу) сначала в газете «Горизонт», а потом в журнале «Мысль».

Происходящие сегодня весьма странные события в постсоветском пространстве заставили вновь вспомнить про эту работу.

Чтобы сохранить дух того времени, оставляю текст без изменений.

Надеюсь, что она поможет прояснить происходящее вокруг и внутри нас…

От автора

 

«…Когда не исправляют имена,

Перестают уместными быть речи;

Когда перестают уместными быть речи,

Не совершаются дела…»

Конфуций «Изречения» (13,3)

 

«В нынешний век все более усиливающейся

 рациональности – …наука сегодня как никогда

ранее  нуждается в расколдовывании мира».

М. Вебер

В суете повседневных нужд и забот нам всем зачастую трудно вырваться из «отсека сегодняшнего дня», хотя этого настоятельно требует нынешнее кризисное время (возможно, не случайно совпадающее с рубежом двух тысячелетий – с давних пор обладающих известным мистическим содержанием).

Поэтому неудивительно, что при всей современной жестко-прагматичной «конкретности» – все более растет нужда в сугубо теоретических исследованиях, способствующих реальному поиску выхода из нынешнего усугубляющегося кризиса.

Во-первых, это все более необходимо большинству людей, больше всего боящихся не только сегодняшних трудностей – но в первую очередь, испытывая почти панический страх перед непредсказуемостью завтрашнего дня (как за себя самого, так и особенно за своих детей и внуков)[1].

Во-вторых, в таких работах нуждается (хотя бы в качестве некоей «отправной точки» для последующего их «творческого отрицания») в целом постсоветское общество, с его все еще характерным для его сознания, на наш взгляд, даже не «аномией», но, судя по всему, явно «коматозным состоянием».[2]

В-третьих, особенно в этом (хотя бы для повышения своей легитимности) должно быть заинтересовано и государство, по сути дела все еще не имеющее ни разработанной идеологии, ни доктрины своего развития.[3]

Кроме того, разработка подобного рода остроактуальна в нынешний период подготовки к новой конституционной реформе, чтобы помочь избежать предыдущей заформализованности и поверхностности.

I.

«Глубоко проникнуть в затруднение – вот что трудно. Ведь схваченное поверхностно, оно так и останется затруднением. Его нужно вырвать с корнями, а значит, нужно начать думать об этих вещах по-новому. Данное изменение столь же радикально, как скажем, переход от алхимического метода к химическому. – Именно новый образ мысли и утверждается так тяжело.

С утверждением же нового образа мысли старые проблемы исчезают, более того, становится трудно понять, в чем же они состояли. Ибо они коренятся в способе выражения, а коль скоро в дело вовлечен новый способ выражения, то вместе с прежним облачением снимаются старые проблемы».

Это замечание, сделанное еще полвека назад известным философом Л. Витгенштейном, вполне реально могло бы помочь вырваться из сегодняшнего «методологического тупика», в котором оказалось наше общественное сознание, разочаровавшееся, например, сначала в коммунистической доктрине, а в данный момент (из-за тотального хаоса и неопределенности) – в успешном применении у нас принципов либеральной демократии.[4]  

Кроме того, эти «растерянность и смятение умов» отнюдь не исчезли – но, напротив еще более усилились в результате «повальной инверсии» (перестановки, смены полярности) прежних установок на абсолютно противоположные.

Теперь же наблюдается феномен уже «обратной инверсии» - и так до бесконечности, в пределах все тех же «обветшалых оппозиций»: «капитализм – социализм», «демократия – диктатура», «рынок - плановое хозяйство», «национализм – интернационализм» и т.д., безвозвратно сжигая при этом остатки временных, людских, материальных и др. своих ресурсов.

Поэтому в этой явно тупиковой ситуации, наиболее разумным представляется предположить, что, с одной стороны, все эти привычные категории и доктрины (в принципе правильно отражая те или иные стороны бытия) - безусловно, имеют право на свое существование.

Но, в то же время, необходимо признать, что и те, и другие оказались обречены – как мы убеждаемся на собственном опыте – на неудачу, потому что они (при всей своей вышеуказанной легитимности) являются, вероятно, только своего рода «промежуточными дефинициями» на пути к «нечто третьему», которое на качественно новом уровне смогло бы «заставить» продуктивно и согласованно заработать все имеющиеся на сегодняшний день – даже казалось бы самые взаимоисключающие – концепции и теории.

Такая попытка «необычного и спасительного синтеза» - необходимость которого давно признают современные исследователи – «сложение всех сил и воль человеческих, всех дум и чувств», где, в частности, был бы возможен синтез, например, «религиозного и атеистического сознания, противоположностей, кстати, не разграниченных абсолютно, а проникающих друг в друга» (Е. Плимак), на сегодня в принципе уже возможна при следующих условиях:

Во-первых, это обращение к методам философии истории, которая по своей сути и призвана заниматься подобными нынешнему «кризисными явлениями» на стыке самых различных сфер сознания.[5]

И, во-вторых, на наш взгляд, необходимо дальнейшее развитие историософских идей применительно к нашей истории и совре. Например, в результате их адаптации вполне корректна гипотеза о том, что возможно мы уже давно имеем дело с некими «антимирами», появившимися, в ходе определенных ментальных процессов. В силу своей необычной природы они, естественно, выходят за пределы нашего традиционного трех/четырехмерного сознания.

Это предположение (также как и гипотеза о «параллельных» мирах-культурах в предыдущей статье // «Новое поколение», 1995 г., №№ 19, 20//) является, во-первых, чисто инструментальным приемом для проведения анализа. Во-вторых, это не противоречит, но, напротив, неизбежно приводит к подобному выводу все вышеописанные антиномии – стоит только довести их до своего логического конца [6] в процессе исторического познания.[7]

Применение понятия «антимиры» в отношении социальных явлений XX столетия только на первый взгляд кажется экстравагантным – по сути дела нисколько, нисколько, на наш взгляд, не противоречат ни установившимся концепциям о существовании «двух миров» (абсолютно противоположных и взаимоисключающих друг друга), [8] ни накопившимся в исследовательской литературе – в принципе схожим – терминам и дефинициям.

Но в тоже время, - во-первых, чтобы избежать прямой аналогии с подобными явлениями в астрономии, квантовой физике и других позитивных науках; и, во-вторых, в целях снять излишние эмоциональность и оценочную нагрузку – наиболее удобным для аналитической работы представляется термин «антисистема».[9]

Его ценность, кроме того, состоит в возможности использовать и позитивировать накопленные традиции и выводы целого ряда выдающихся религиозных мыслителей прошлого и современности – в сущности посвященных той же проблеме возникновения и непримиримой борьбе абсолютных антиподов.[10]

И, наконец, несомненный интерес для исследования духовных «антимиров» представляет (конечно, с определенной долей условленности) наработанный позитивными науками «багаж знаний» об аналогичных явлениях и процессах в органическом и неорганическом мире природы.[11]

Таким образом, исходя из перечисленных «исходных данных», процесс синтеза и экстраполяции на основные метапроцессы истории и современности – на наш взгляд, представляется весьма возможным (предварительно обобщив и конкретизировав ряд  методологических условий).[12]

II.

Да простит нас великодушно Читатель за столь длинные «волную» и «методологическую» части, - во-первых, потому что этого требует сам характер необычности предмета исследования, ведь (говоря словами экзистенциалиста А. Камю) «здесь вы найдете только чистое описание болезни духа», настолько страшной и противоестественной, что, во-вторых, наверное, сам инстинкт самосохранения бессознательно стремится отсрочить вынужденную (не праздного любопытства или нездорового интереса ради, но в целях честного и «логического до конца» самоанализа) встречу с извечным и заклятым врагом рода человеческого – Антисистемой.

И, судя по всему, только ценой постоянной бескомпромиссной борьбы с ней, цивилизации людей постепенно восходили к пониманию своих подлинных ценностей и целей на пути к Себе и Высшему Абсолюту. Обретая извечные заповеди Добра и Жизни против темных сил Зла и Смерти.

Ведь, как издавна известно, умирать всегда легче, чем неустанно бороться за выживание – требующее гораздо больших усилий и напряжения, тогда как для погружения в небытие достаточно только слепо следовать своим порокам, расслабляясь и обманывая самого себя и цель собственного предназначения.

 Поэтому неудивительны наблюдаемые сейчас в обществе ни страх перед грядущим, ни имитация решения сегодняшних проблем, ни даже отсутствие желания к знанию подлинной, а не «мнимой истории» прошлого: эволюцию Духа, а не только материальной деятельности (страдающей, как известно, абсолютизацией фактов, абстрактностью морали, формальностью права и т.д.).

У одного из, безусловно, великих мыслителей человечества Ф. Ницше есть очень выразительный образ [13] дерева, которое чем выше стремится своими ветвями вверх к Небу – тем неизбежнее оно вынужденно погружаться корнями вглубь Земли, т.е. вниз.

Это достаточно ярко и наглядно показывает и историю цивилизаций (бесконечно повторяющейся в самых различных формах и проявлениях), с ее одновременной разновекторностью: развитию наравне с упадком, подъемом вместе с регрессом, безусловному прогрессу наряду с приближающейся агонией, триумфу одновременно с катастрофой.[14]

Все это в полной мере наблюдается, начиная с наиболее древних человеческих цивилизаций. История развития культуры хранит следы их культурных взлетов и технических достижений, шедевры искусства и свидетельства их материального развития.

Но, кроме этого, наверняка существует и другая история, память о которой доносится до нас смутно (как, наверное, и должно быть относительно таких заклятых «темных периодов») в библейских сюжетах всемирного потопа, Содома и Гоморры, Вавилонского столпотворения, а также наиболее страшных мифологических образах, «черной мессе» с сегодняшними осколками ее сект (наверняка более древних, чем традиционные религии) и т.д.

 Бесследно исчезнувшие допотопные цивилизации унесли с собой тайну своих великих крушений и «зияющих высот» деградаций, кроме сохранившихся свидетельств очевидцев встречи «разных миров» в прежние периоды истории, т.е. противостояние Рима и Карфагена (а также средневековой европейской и центрально-американской цивилизации инков и ацтеков).

Драматизм подобного столкновения неслучайно наиболее точно передается художественными средствами: романом Флобера, а также книгой трактатов «Вечный человек» известного писателя и религиозного мыслителя Г.К. Честертона. Наблюдения и выводы последнего автора помогут нам понять причины возникновения и суть «схватки богов и бесов».

 Так получилось, что, с одной стороны, данная специфическая тема особо актуальна в наше затянувшееся смутное время.

В тоже время, наше постсоветское общество, в силу длительного воздействия «воинствующего атеизма» (который на поверку обернулся еще одной небезобидной «квази-религией»), оказалось абсолютно безграмотным - а значит полностью беззащитным - в духовном отношении. Поэтому представляется обоснованным в дальнейшем столь обильное цитирование из данного труда признанного авторитета, в качестве опытного и надежного проводника-«шерпа» в этих экстремальных высотах «тонких материй».[15]

III.

«… Есть суеверия, в которых главное – польза, так сказать суеверия практические» - так начинает он свое исследование одной из психологических «тонкостей, породившей немало зла».

«Потому ли, что грехопадение отбросило нас ближе к злым обитателям духовного мира, или потому, что одержимый страстью больше верит в зло, чем в добро, черная магия ведовства более практична, хотя и менее поэтична, чем белая магия мифотворчества. Мне кажется, садик ведьмы лучше прибран, чем роща дриады, дурное поле – плодороднее хорошего.

 Какой-то порыв, быть может отчаянный, толкает человека, ищущего пользы, к темным силам зла. Нездоровое чувство исподтишка овладевает им; он чувствует, что на эти силы можно положиться, что они помогут «без дураков»… Обратившийся к бесу чувствует то, что чувствуют, обратившиеся к сыщику, особенно частному: работа, что и говорить, грязная, но этот не подведет.

Люди не шли в рощу, чтобы встретиться с нимфой, скорее они мечтали о встрече с ней, как мечтают о приключении.

А бес действительно являлся на свидание и даже выполнял обещанное, хотя нередко человек и жалел потом, что не нарушил слова.

На примере многих неразвитых и диких племен можно проследить, как культ бесов сменял культ богов и даже единого божества.

Может быть, существо это казалось слишком далеким, чтобы обращаться к нему по мелочам.

Мысли о том, что бесы не подведут, вторит другая мысль, совсем уже достойная бесов: человек хочет стать достойным их, приноровиться к их разборчивому вкусу.

Простые суеверия подсказывают нам, что пустяк, например щепотка соли, может тронуть скрытую пружину, приводящий в действие загадочный механизм мира. В таком «Сезам, откройся» есть доля истины.

Но когда человек обращается к злым силам, он чувствует, что действие должно быть не только мелким, но и мерзким. Рано или поздно он сознательно заставляет себя сделать самое гнусное, что может, чувствуя, что лишь крайнее зло привлечет внимание сил, таящихся под поверхностью.

Вот в чем причина едва ли не всякого каннибализма. Это не первобытный и даже не зверский, то есть не звериный обычай.

Каннибализм – искусственен, даже изыскан, как истинное «искусство для искусства». Люди едят людей вовсе не потому, что не видят в этом ничего плохого. Они прекрасно знают, что это ужасно, потому и едят.

Ученые нередко обнаруживают, что очень простые племена, скажем австралийские – не занимаются людоедством, а много более развитые – скажем маори – иногда занимаются. Они достаточно изысканны и умны для сознательного бесопоклонства, как парижский декадент – для черной мессы.

Черную мессу приходится прятать потому, что есть настоящая, бесы прячутся после пришествия Христа.

До христианства, особенно вне Европы, все обстояло иначе.

Бесы бродили по воле, как драконы; их сажали на престол, как богов. Огромные статуи стояли в храме, в самом сердце многолюдного города.

Повсюду мы видим это, но этого не замечают те, кто считает зло симптомом грубого невежества. Не у дикарей – у высших цивилизаций рога Сатаны вздымались не только к звездам, но и к Солнцу…[16]

Именно этот дух (извращения, насилия над природой «во имя пользы») царил в том восточном углу Средиземноморья, где кочевники постепенно стали торговцами и принялись торговать со всем миром. Успех был велик…

Цивилизация Тира и Сидона [17] была, прежде всего, практична. Она оставила нам мало изображений и не оставила стихов. Она кичилась своей практичностью, а в религии следовала тому странному ходу мыслей, о котором я уже говорил. Людям такого типа кажется, что есть кратчайший путь к успеху, и тайна их поразила бы мир своей бесстыдной основательностью. С богом своим, Молохом, они вели себя по-деловому. Об этом я буду говорить не раз; сейчас только отмечу, что они тоже по-особому отнеслись к детям. [18]

Вот почему к ним самим относились с такой яростью и слуги Единого Бога, и хранители лавров (несмотря на то, что сильно отличались друг от друга монотеизм палестинского племени и добродетель италийской республики. Очень разные, несовместимые вещи любили консулы Рима и пророки Израиля, но ненавидели одно и то же). Вот что бросало вызов тем, кто во всех смыслах далек друг от друга; тем, чей союз был призван спасти мир.

Нетрудно было бы рассказать обо всех торговых и политических превратностях той поры, потому что вначале дело действительно сводилось к торговле и политике.

Казалось, Пуническим войнам нет конца, и нелегко установить, когда именно они начались.

Уже греки и сицилийцы враждовали с африканским городом. Карфаген победил греков и захватил Сицилию. Утвердился он и в Испании, но между Испанией и Сицилией был маленький латинский город, которому грозила неминуемая гибель. И, что нам особенно важно, Рим не желал мириться. Римский народ чувствовал, что с такими людьми мириться нельзя.

Принято возмущаться назойливостью поговорки: «Карфаген должен быть разрушен». Но мы забываем, что Рим был разрушен.

И первый луч святости упал на него, потому что Рим восстал из мертвых.

Как и все коммерческие города, Карфаген не знал демократии. Бедные страдали под безличным и безразличным гнетом богатых.

Такие денежные аристократы, как правило, не допускают к власти выдающегося человека. Но великий человек может появиться везде, даже в правящем классе.

Словно для того, чтобы высшее испытание мира стало особенно страшным, в золоченом чертоге одного из первых семейств вырос начальник, не уступающий Наполеону.

И вот Ганнибал тащил тяжелую цепь войска черед безлюдные, как звезды, перевалы Альп. Он шел на юг – на город, который его страшные боги повелели разрушить.

Ганнибал продвигался к Риму, и римлянам казалось, что против них встал волшебник.

Две огромные армии утонули в болотах слева и справа от него. Все больше и больше воинов затягивал омут Канн.

Высший знак беды – измена натравливала на погибающий Рим новые племена.

А пестрая армия Карфагена была подобно парадному шествию народов: слоны сотрясали землю, словно горы сошли с мест, гремели грубыми доспехами великаны галлы, сверкали золотом смуглые испанцы, скакали темные нубийцы на диких лошадях пустыни, шли дезертиры и наемники, и всякий сброд, а впереди двигался полководец, прозванный Милостью Ваала.

Римские авгуры и летописцы, сообщавшие, что в эти дни родился ребенок с головою слона и звезды сыпались с неба, как камни, гораздо лучше поняли суть дела, чем наши историки, рассуждающие о стратегии и столкновении интересов.

Что-то совсем другое нависло над людьми – то самое, что чувствуем мы все, когда чужеродный дух проникает к нам как туман или дурной запах.

Не поражение в битвах и не поражение в торговле внушало римским жителям противные природе мысли о знамениях. Это Молох смотрел с горы, Ваал топтал виноградники каменными ногами, голос Танит-Неведомой [19] шептал о любви, которая гнуснее ненависти. Гибли виноградники, горели поля, и это было реальней реального – это была аллегория.

Все простое, все домашнее и человеческое губила равнодушная мощь, которая много хуже того, что зовут жестокостью. Боги очага падали во тьму под копытами; и бесы врывались сквозь развалины, трубя в трубу трамонтаны (северного ветра, дующего из-за альпийских гор). Рухнули ворота Альп, ад был выпущен на волю.

Схватка богов и бесов, по всей очевидности кончилась. Боги погибли, и ничего не осталось Риму, кроме чести и холодной отваги отчаяния. 

Ничего на свете не боялся Карфаген, кроме Карфагена. Его подтачивал дух, очень сильный в преуспевающих торговых странах и всем нам хорошо знакомый. Это холодный здравый смысл и проницательная практичность дельцов, привычка считаться с мнением лучших авторитетов, деловые, широкие, реалистические взгляды. Только на это мог надеяться Рим.

Становилось яснее ясного, что конец близок, и все же странная и слабая надежда мерцала на другом берегу. Простой, практичный карфагенянин, как ему и положено, смотрел в лицо фактам и видел, что Рим при смерти, что он умер, что схватка кончилась и надежды нет, а кто же будет бороться, если нет надежды?

Пришло время подумать о более важных вещах.

Война стоила денег, и, вероятно, в глубине души дельцы чувствовали, что воевать все-таки дурно, точнее, очень уж дорого. Пришло время и для мира, вернее, для экономии. Ганнибал просил подкрепления; это звучало смешно, это устарело, на очереди стояли куда более серьезные дела.

Правда, какой-то консул убил Ганнибалова брата и с неразумной латинской жестокостью швырнул его тело в Ганнибалов лагерь; но все эти дурацкие действия только подтверждали растерянность и отчаяние латинян.

Даже римляне не так глупы, чтобы сохранить верность заведомо проигранному делу. Так рассуждали лучшие финансовые авторитеты, отмахиваясь от новых и новых тревожных и настойчивых просьб. Из глупого предрассудка, из уверенности деловых обществ, что тупость – практична, а гениальность – глупа, они обрекли на голод и гибель великого воина, которого им подарили боги.[20]

И вот новости обрушились на них: зола повсюду разгорелась в пламень, Ганнибал разгромлен, Ганнибал свергнут, Сципион перенес ее в Африку. Под самыми воротами Золотого города Ганнибал дал последний бой, проиграл  его, и Карфаген пал, как  никто еще не падал со времен Сатаны. От Нового города осталось только имя – правда, для этого понадобилась еще одна война.

И те, кто раскопал эту землю через много веков, нашли крохотные скелеты, целые сотни – священные остатки худшей из религий. Карфаген пал потому, что был верен своей философии до конца, утверждая свое восприятие мира. Молох пожрал своих детей.[21]

Боги ожили снова, бесы были разбиты… Античная Европа наплодила немало собственных бед – об этом мы скажем позже,[22] - но самое худшее в ней было все-таки лучше того, от чего она спаслась…»

IV.

Как уже говорилось, современное зло имеет неслучайную и гораздо древнюю природу возникновения (появляясь и проявляясь в полную силу уже на ранних этапах существования человеческих цивилизаций).

В последующие периоды истории – это противостояние и непримиримая борьба с антисистемами приобрела еще большую остроту и накал в силу следующих причин.

С одной стороны, по мере успехов и достижений своей материальной и интеллектуальной деятельности цивилизации вызревают, как уже говорилось,  все три аномальные направления человеческого духа: мифологический культ природы и человека, как ее части;[23] философское стремление к нездоровым упрощениям, [24] и бесопоклоническое (по своей сути) насилие над природой во имя пользы.[25]

С другой стороны, начиная с определенного времени (названного К. Ясперсом «осевым») – как эпохи появления религиозных пророков в краткий временной промежуток в самых разных концах мира, в результате некоего духовного сверхнапряжения человечества) – всем этим антитенденциям и антисистемам противостоят уже цельные и законченные религии. Другое дело, что христианство (как в свое время, и иудаизм) – в отличие от ислама - оказалось не в полной мере способным противостоять вышеназванным трем вариантам духовного антимира (постепенно породив в недрах своей цивилизации несравненно более чудовищные антисистемы, чем даже предыдущие аналоги Древнего мира).[26]

Поэтому самым успешным периодом результативного противодейства христианской церкви всем этим «квазирелигиям» (Д. Андреев) нужно считать  наиболее суровый этап средневековой Европы: когда буквально огнем и мечом, инквизицией и крестовыми походами выжигалось и наследие предыдущего мира, и многочисленные новомодные ереси манихеев, гностиков, альбигойцев и т.д. [27] 

Но если Европе Темных веков (VI - X вв.) и удалось заменить распущенность аскетизмом, вольнодумство – схоластикой, и ограничить жадность и алчность коммерсантов – то, начиная с эпохи Возрождения процесс секуляризации (освобождения общественного и индивидуального сознания от влияния религии) сопровождается следующими разрушительными для человеческого духа тенденциями.

Ренессанс (XIV – XVI вв.). Экономический успех купеческих городов сопровождается усилением холодного коммерческого расчета, демократия торговых республик сочетается с появлением макиавеллизма (с его отрывом политики от нравственных принципов), интерес к античному искусству влечет за собой возрождение языческой мифологии, расцвет светских наук - пробуждает обращение к трудам древних мыслителей и т.д.

Реформация (с XVI в.) безусловно, сыграла огромную роль в экономическом бурном росте последующих Промышленных революций, техническом перевороте, технологическом «скачке» и т.д. и т.п.

Но, в то же время, становится все очевиднее, что знаменитый протестантский «дух капитализма» (М. Вебер), «дух свободного предпринимательства» и т.д. – являлся не только романтическим «добрым гением» (хранителем) индустриальной цивилизации – но и, знакомым по Карфагену, «духом холодного здравого смысла и проницательной практичности дельцов» - неизбежно и постепенно приводя к последующему господству Молоха в его наиболее страшном варианте.[28]

Просвещение (во втор. пол. XVII в.), вместе с известным позитивным интеллектуальным вкладом – стало впоследствии теоретической базой и идейной основой как антисистемы Робеспьера, так и многих других последующих революций, особенно XX столетия, на пути в «царство разума».

Кроме того, к причинам более внешнего характера, видимо, следует отнести и негативное влияние «эпохи колониальных империй» вскоре после Великих географических открытий – которая, наряду с явными экономическими, политическими и социальными благами, внесла свой отрицательный духовный вклад в последующую затем «эпоху катастроф» XX века.[29]

Пока же среди уверенности в непрерывности всестороннего Прогресса (подкрепляемого экономическим бумом, промышленными переворотами, расцветом искусств и т.д.), «лишь немногие – по словам Э. Фромма, - отметили клокотание вулкана перед извержением. Благополучный оптимизм XIX века потревожили – с очень разных позиций Ницше и Маркс; чуть позже прозвучало предупреждение Фрейда».

С точки зрения светской историографии совершенно непонятно, но с позиций религиозной философии и истории – вполне закономерно завершилось Новое время, и наступала новейшая история – эпоха материализации и господства антисистем. Подросший Молох капитализма и колониализма превратился в Молоха мировых войн, постоянно требующего человеческих жертв. Но он, в свою очередь, еще и разбудил древнего ересиарха Мани, вставшего из могилы на костылях «прогрессивных философских учений.

Вместе с «закатом Европы» начались «сумерки антисистем». Антихрист вновь вышел на свободу.

V.

Расхожее долгое время пропагандистское клише «Мы все родом из революции» - в принципе, верно, выявляет реальную природу нашего «общества как продукта» (К. Маркс) этого феномена (независимо от эмоциональных оценок его как «революции» или же «переворота»). Поэтому вполне возможно, что от результативности его «о-смысле-ния», расшифровки причин и сущности, - напрямую зависит успешное (т.е. с наименьшими потерями) завершение изматывающе-затянувшегося постсоветского периода.

Но, в то же  время, все отчетливее выявляется потенциальная неспособность решения этой проблемы ни с точки зрения прежней, официозной «канонизации», «обожествления» «социалистической революции» (со «светлым гением» и «классовой ненавистью народных масс к эксплуататорам»), ни с нынешних антикоммунистических позиций «сатанизации» «большевистского переворота» (с соответствующим «князем тьмы» и «патриотическим гневом лучшей части обманутой нации к узурпаторам»).

В этой ситуации наибольшее внимание привлекает третье направление исследователей (более взвешенное и корректное), позволяющее, к тому же, использовать накопленный фактологический материал и «апологетов» и «демонологов».[30]

Исходя из их идей, можно предположить, что, во-первых, революцию нельзя изучать изолированно, саму по себе в отрыве ни от предыдущей мировой войны (Бердяев, Франк, Булгаков и др.), ни от последовавшей за ней войны гражданской (как перманентного, длительного явления).[31]

И, во-вторых, октябрьские события 1917 г. По своей сути были, возможно, только целью и средством трансформировать войну, говоря словами Ленина, «империалистическую, хищническую» в войну гражданскую, «справедливую» - сначала внутри одной страны, а, впоследствии, - и в мировом масштабе.

Поэтому, скорее всего, новую и новейшую историю России можно периодизировать следующим образом:

I. Накопление антитенденций в предыдущий период: религиозный раскол, светские реформы Петра I и его преемников, распространение западных секуляризированных теорий и т.д.

II. Мировая война 1914 г., как начало распада традиционных структур общества.

III. Революция 1917 г. (февраль - октябрь), как углубление распада и обвал систем государства и общества.

IV. Гражданская война (октябрь 1917 г. – по сегодняшний день) [32]

*   *   *

В целом же новейшая история «эпох и катастроф» XX столетия представляется в виде следующей краткой схемы.

I. Мировая война (1914 – 1918 гг.) как закономерный итог накопившихся внутренних и внешних противоречий не только экономического и социального порядка (В. Ленин), но и духовного краха секуляризированного Нового времени европейской цивилизации.

II. «Постверсальский мир» - по своей сущности представляющий собой всего лишь временное перемирие и перегруппировку сил для перехода в новую фазу антиразвития глобальной войны: появление новых агрессивных держав и блоков (уже не только СССР как застрельщик будущего «пожара мировой революции», но и, в первую очередь, Италия Муссолини, милитаристская Япония и, особенно, гитлеровская Германия [33] с ее сателлитами) и  вынужденная внутренняя трансформация стран «традиционного мира».[34] Ведь последние, несмотря на свой наработанный ранее иммунитет от болезни антисистемы [35] - тоже вполне реально могли подвергнуться интоксификации «духом Молоха» той или иной модификации.[36]

III. Мировая война (1939 – 1945 гг.). Логику этого этапа войны трудно понять без учета того обстоятельства, что «традиционный мир» смог одержать победу над фашистской «мерзейшей мощью» (К. Льюис) только при помощи вынужденной тактики «меньшего из зол» - поневоле помогая коммунистической антисистеме сокрушить германский блок, а позже и японский милитаризм.[37]

IV. Еще до окончания войны, как известно, будущий послевоенный мир был поделен на «сферы влияния» двух «невольных союзников» и «потенциальных противников». И поэтом, формальное окончание в 1945 г. Одной фазы глобальной войны, во-первых, фактически означало начало нового военного противостояния, когда переход к открытым боевым действиям лишь временно отсрочивался для необходимой передислокации, и перевооружения противоборствующих сил.

И, во-вторых, послевоенная конфронтация двух взаимоисключающих «антимиров» приобрела более «чистый», однородный характер – в результате предыдущей «кристаллизации» разделившись на «проамериканский мир» и «мировую систему социализма» по-советскому образцу.

Эта явно тупиковая ситуация, опять поставила человеческую цивилизацию перед угрозой новой фазы глобального взаимоуничтожения, усугубленного «атомным фактором» и другими усовершенствованными радикальными «средствами массового поражения». Поэтому единственно действенной профилактической мерой стала политика «железного занавеса», ставшего основным содержанием «послевоенного периода» новейшей истории, и повлиявшее своими последствиями на дальнейший ход событий второй половины двадцатого столетия.[38]

VI.

В свое время еще Лейбниц заметил, что «чем более созерцательнее – тем более практичнее».

Так и в данном случае, все вышеописанные, на первый взгляд, сугубо метафизические, «отвлеченные абстракции» могут иметь вполне прикладное, непосредственно практическое значение для понимания не только «дней давно минувших». Но и самых острых и насущных проблем сегодняшнего развития, и даже ближайших перспектив «постсоветского пространства», в первую очередь России, (и, конечно же, нашей страны).

*   *   *

Вариант первый. Все более усиливающийся «дух» спекуляции и проституирования (во всех их нынешних проявлениях и формах), откровенной наживы и развращения сознания, явного компрадорства и неприкрытой коррупции, крайнего утилитаризма и изощренного макиавеллизма, стремление к господству «экономических животных» с их холодно-беспощадным прагматизмом и т.д. и т.п. – все больше будет проникать из чисто «коммерческой сферы» и «деловых кругов» - не только в остальную экономику и социальную сферу, но и в политику, культуру – и особенно в область нравственных ценностей и моральных установок, как общества, так и государства.

На фоне углубления тотального кризиса (когда «материальные ценности» неуклонно дорожают, а ценность человеческой жизни все более девальвируется) – «культ Мамоны» неизбежно будет превращаться в «поклонение Молоху», который уже не довольствуется «отдельными человеческими жертвами» разгула преступности, роста суицида, детской смертности, сокращения длительности жизни и др. подобного мартиролога «сегодняшних жертвоприношений».

В итоге дело останется «только за малым»: выбором подходящего «внешнего врага», поводом/местом/временем начала войны, которая к тому времени будет выгодна всем (обанкротившимся властям, вконец запутавшемуся населению, простаивающей «конверсионной экономике», оживлению «коммерческой конъюнктуры», суверенизации «региональных элит», борьбе за права «иноязычных граждан», искусственной реанимации «коренных национал-радикалов», «эксгумации давно отживших свое идей» взамен все еще отсутствующей идеологии и т.д.).

Другое дело, что, в конце концов, в явном проигрыше окажутся тоже абсолютно все (хроническая «смена власти», территориальный распад государства с неизбежной «исламской революцией» на юге и вовлечением его северной части в «хаос чужой политики», превращение населения в явных или же потенциальных «беженцев», усиление монополизма и диктата все более «узкого круга» отдельных кланов с соответствующим удушением более мелких «деловых» и т.д.).

Все это так, - но судя по опыту посткоммунистических «братьев по несчастью» - дальнейшее антиразвитие событий, вероятнее всего, согласно своей логике выберет давний принцип «Лучше ужасный конец, чем «бесконечный ужас», т.е. предпочтет «коллективное самоуничтожение» «нескончаемой деградации».

Второй вариант, в отличие от первого, «демонологического» (происходящего, как правило, стихийно и спонтанно в силу своей «аномальной логики» антисистем), естественно потребует определенных интеллектуальных усилий и, особенно, духовного напряжения во имя самосохранения - основанных на правильном понимании происходящих процессов.

Поэтому, с учетом такого сложного и опасного явления как «антисистема», скорее всего, для этого необходимы следующие условия.

Во-первых, это постепенность, т.е. поэтапное целенаправленное развитие внутри «переходного периода» от «антимира» к традиционному состоянию человеческой цивилизации.

Во-вторых, как показывает история и современный опыт противостоять нарастанию (или же «трансформации от одной формы к еще более худшей») «антисистемы» потенциально под силу только традиционным религиям, - т.к. другие сферы человеческого духа и деятельности практически абсолютно беззащитны (или же даже могут стать питательной средой») перед тети или иными проявлениями «антимира».

В-третьих, т.к. государство в силу своей неизбежной «светской сущности» (как результата предыдущих процессов секуляризации) может опираться в своей духовной деятельности только на идеологию [39]- поэтому основные функции катарсиса (как «духовного самоочищения») объективно возлагается на общество, всегда строящего всю свою деятельность на основе религии.

В-четвертых, такое сакральное (для противодействия антитенденциям квазирелигий) в своей сущности общество, в свою очередь, не менее нуждается в помощи и поддержке со стороны «своей наиболее организованной части» (т.е. государства).

И, в-пятых, на подобное слаженное и согласованное взаимодействие государственных и общественных «ветвей власти» должен работать и предлагаемый проектом новой Конституции институт достаточно сильного президентского правления – с одной стороны, олицетворяющий для общества правомочность государства; с другой стороны, гарантирующий возможность зарождения нового гражданского общества без посягательства со стороны своего извечного конкурента – государства. Что же касается гаранта от узурпации власти со стороны самого президентства, то:

а) этому должна препятствовать все более усиливающаяся власть общественного мнения и власть религии внутри общества;

б) и у общества, и у президентской власти есть «общий враг» - антисистема (со всеми ее войнами, революциями, голодом, смертью, криминалом, деструктивными культами и т.д.).

Поэтому более важным на сегодня представляется не сам факт усиления одного из властных институтов, но в большей степени, – какая политика будет проводиться в последующем.

*   *   *

Исходя из всего этого, можно предположить следующее поэтапное развитие общества и государства для успешного выхода из все более усугубляющегося кризиса, грозящего перерасти в необратимые процессы коллапса и роста энтропии.

Первый этап, (в котором мы все еще продолжаем находиться) – скорее всего, объективно обусловлен и вынужденно необходим, чтобы «шоком либерализации» вывести индивидуальное и коллективное сознание из «летаргического сна» посттоталитаризма, помочь становлению и структурализации недостающих экономических, социальных, духовных, политических элементов и институтов вновь зарождающегося цивилизованного общества (тем самым исправляя и «компенсируя» крайности предыдущего «коммунистического периода» антисистемы, но, к сожалению, зачастую «зеркально» повторяя его прежние «перегибы и извращения».

Кроме того, либерализация также необходима и государству для его обновления и модернизации (оптимизация собственных функций, совершенствование системы госслужбы и управленческого аппарата, деидеологизация, расширение внешних связей и т.д.).

В этих направлениях, как известно, сделано немало реставрационной и реанимационной работы. – Другое дело, что данный этап имеет нездоровые тенденции:

- во-первых, порой чрезвычайного увлечения, так сказать, «детской болезнью правизны в капитализме» (с соответствующими, как уже говорилось, крайними и уродливыми проявлениями и результатами);

- и, во-вторых, уже наблюдается устойчивое стремление этого этапа неоправданно затянуться по времени на неопределенный и бесконечный срок, с неизбежной демонизацией – вместо того, чтобы органично перейти к следующему этапу развития.

Второй этап в основном выражен взаимным распределением в общих интересах прав и обязанностей между модернизированными государственными и вновь зарождающимися общественными институтами власти: когда, условно выражаясь, государство постепенно возвращается на «левые позиции», передавая обществу его «правые» функции и роли в различных сферах жизни.

В социальной сфере, если на предыдущем этапе государству пришлось «искусственно взращивать» недостающий в обществе новый «класс имущих» - то теперь оно должно перейти к политике перераспределения в пользу наиболее слабой и уязвимой части населения: пенсионеров, безработных, малолетних, учащихся и др., одновременно однозначно «отсекая» от своей госкормушки уже достаточно разбухших «жирных котов» - нуворишей.

Тем самым, в политической сфере, во-первых, кроме достижения социальной справедливости, во-вторых, стимулируется и другой процесс – когда «отлученные» от государственной власти и соответствующих благ, «новые богатые» должны будут (в идеале, конечно) вынужденно легитимизироваться в обществе, стараясь усилить здесь свое влияние посредством своего капитала: через финансируемые ими «правые» партии, СМИ, различные благотворительные мероприятия – на пути достижения искомой власти уже с помощью общественных структур. И, в-третьих, такая политическая дифференциация, устранит нынешнее двусмысленное положение бывших коммунистических функционеров от участия в создании «сверху» различных буржуазно- консервативных и праволиберальных партий.

В сфере экономики вместо «либерализма без тормозов» (об опасности которого еще в 1967 г. в своей энциклике предупреждал римский папа Павел VI) – государство вновь возвращается к социалистическим, по своей сущности, методом госрегулирования экономики (долгосрочное планирование, фискальная налоговая политика, руководство наиболее важными сферами промышленности и сельского хозяйства т.д.).

Естественно, это будет происходить с учетом уже реально существующих на сегодня таких несомненных «достижений либерализма», как появление частного торгового и ростовщического капитала, развитие частной инициативы, легитимизация рынка труда, разгосударствление и приватизация значительного сектора экономики и т.д.

В плане социальной опоры в усилении государства объективно заинтересованы, во-первых, не только чиновничество, но и наиболее незащищенная часть населения. А также не только технократы и индустриальные рабочие, в т.ч. и в сельском хозяйстве, но и практически все работники непроизводительного труда.

Во-вторых, в демографическом плане безусловную поддержку государству окажут средний и старший класс людей, воспитанных в этатистских традициях «сильного государства».

И, в-третьих, в силу своей антисакральной сущности (т.е., также как и государство, являясь «продуктом секуляризации») для власти «союзники-поневоле» - это как интеллектуалы (специалисты высокотехнологичных отраслей), так и интеллигенция (в ее первоначальном семантическом смысле как «знающая, понимающая, разумная», т.е. антитеза «верующей части» общества»).

Поэтому опорой для нарождающегося общества должны стать не только, во-первых, просто предприниматели и другие «активисты экономики» и, во-вторых, конечно, молодежь как убежденные сторонники личной инициативы. И, самое главное, это «ядро» зарождающегося сакрального общества – «новая аристократия» (как «власть лучших»), отличающаяся от имеющегося истеблишмента, прежде всего, неформальным религиозным отношением к своей деятельности. – И поэтому, сильно выраженными нравственными приоритетами, высокими моральными качествами во имя самосохранения от деградации.

Более конкретно, например, согласно Т. Паркинсону и А. Этциони, это:

- политики и менеджеры (элита «достижения целей»);

- специалисты и эксперты («адаптивная элита»);

- социальные лидеры («интеграционная элита»);

- и, особенно, «культурные лидеры» - философы, идеологи, религиозные деятели и др., вырабатывающие «новые ценности» на основе традиционных религий и народной культуры.

Конечно, подобным предельно «кратким абрисом» невозможно раскрыть все аспекты зарождения подлинно цивилизованного общества на принципиально новой десекуляризованной основе – пытаясь в данном эссе хотя бы очертить контуры проблематики. Более подробно надеемся обозначить в планируемых последующих работах такие вопросы, как соотношение модернизации и эндогенного развития, цивилизации и «культурного ядра», будущего развития казахской нации, его языка и т.д.

*   *   *

По аналогии с существующими «метафизикой» (Аристотель) и «метаисторией» (Соловьев, Д. Андреев), представляется вполне возможным предположить необходимость и «метаполитики», которая попыталась бы исследовать не только «обычную политику» (лежащую на поверхности), но и те скрытые макропроцессы в неких иных плоскостях бытия (борьба Зла против Добра, Тьмы против Света, Антисистемы против традиционного мира), которые через корыстные интересы, лживые идеи, извечные соблазны и пороки людей всегда определяют «театр политических действий».

Май 1995 г.