Конституционная повестка в Казахстане в 2025–2026 годах вновь оказалась в центре политической дискуссии. По мнению экспертного сообщества, Конституционная реформа в стране выходит за рамки технических поправок и затрагивает баланс власти, роль институтов и правила политической игры для элит. О том, какие изменения действительно меняют систему, а какие остаются адаптацией прежней модели, в интервью SHYNDYK.KZ рассказал политолог Талгат Исмагамбетов — на фоне сигналов, которые неоднократно озвучивал президент Касым-Жомарт Токаев.

Напомним, глава государства неоднократно подчёркивал, что Конституция не должна быть «декларативным документом», а обязана работать как инструмент реального баланса власти и защиты человека. Именно этим аргументом объясняется возвращение конституционной реформы в активную фазу.

Что уже сделано и обсуждается на институциональном уровне

После реформ 2022 года, когда Казахстан перешёл к модели «Сильный Президент — влиятельный Парламент — подотчётное Правительство», начался следующий этап — уточнение и донастройка политической системы.

В публичном пространстве и на экспертных площадках обсуждаются несколько ключевых направлений:
– усиление роли парламента и перераспределение полномочий между ветвями власти;
– институционализация механизмов преемственности и устойчивости власти, включая возможное возвращение поста вице-президента;
– укрепление Конституционного суда как реального, а не формального защитника прав граждан;
– расширение конституционных гарантий прав человека, включая защиту чести, достоинства, репутации;
– снижение персонализации власти и уход от сверхконцентрации решений в одной точке.

По сути, речь идёт о попытке зафиксировать в Конституции политические уроки последних лет — от январских событий до кризисов доверия к институтам.

В своих выступлениях на Национальном курултае и встречах с экспертами Токаев неоднократно акцентировал три принципиальных момента:
– Конституция — это не про власть, а про правила, которые одинаковы для всех, включая элиты;
– устойчивость государства важнее удобства текущей конфигурации власти — система должна переживать персональные изменения;
– запрос общества смещается от символических реформ к работающим институтам — суду, парламенту, механизмам ответственности.

Именно в этой логике обсуждаются возможные изменения: не как политический манёвр, а как страховка от системных сбоев.

Почему сейчас это снова стало актуально

Эксперты сходятся во мнении, что новая волна конституционных обсуждений связана сразу с несколькими факторами: внутренним запросом на справедливость и подотчётность власти, с необходимостью закрепить новую модель управления, сложившуюся после 2022 года, с ростом внешнеполитической турбулентности, требующей устойчивых и предсказуемых институтов, и, наконец, пониманием, что без изменения «правил игры» реформы в экономике и социальной сфере будут буксовать.

На этом фоне Конституция снова становится центральным политическим документом, а не формальностью.

От поправок к «новой» Конституции: почему системный пересмотр остаётся спорным

В экспертной среде звучит тезис, что предлагаемые изменения Конституции Казахстана по масштабу сопоставимы с принятием нового Основного закона. По данным политолога Талгата Исмагамбетова, корректировке подлежат 77 статей, что составляет около 84% всего текста Конституции. Формально это выглядит как почти полное переписывание документа. Однако политолог призывает осторожно относиться к утверждениям о переходе от точечных поправок к системному пересмотру модели власти.

По оценке эксперта, несмотря на масштаб редакторских и институциональных изменений, системообразующий принцип Конституции остаётся неизменным. Речь идёт о сохранении прежнего центра власти и президентской формы правления, которая, как и в редакции 1995 года, по-прежнему не подлежит пересмотру. Таким образом, Конституция скорее адаптируется к новым условиям — политическим, технологическим и идеологическим, — чем меняет свою базовую конструкцию.

«Да, формально 77 статей — 84% Конституции. Фактически — почти заново отредактированный текст. Но говорить о переходе от точечных изменений к системному пересмотру модели сложно. Потому что, как много лет говорил Ертысбаев, системообразующий признак остался прежним — центр власти никуда не ушёл. Это скорее адаптация Конституции к новым условиям, включая цифровизацию и новые идеологемы — закон, порядок, справедливость», — считает Исмагамбетов.

Что осталось неизменным: президентская модель и «красные линии»

Несмотря на обилие нововведений, ряд фундаментальных положений Конституции остался неприкосновенным. В частности, президентская форма правления, зафиксированная ещё в Конституции 1995 года, по-прежнему не может быть изменена. Аналогичный статус имеют нормы о суверенитете и территориальной целостности государства, которые были дополнительно усилены в период создания Евразийского экономического союза.

По мнению экспертов, эти положения выполняют роль «конституционных якорей», ограничивающих глубину возможных трансформаций. Именно они задают рамку, в пределах которой возможны любые реформы — даже самые масштабные по объёму текста.

«Как и в Конституции 1995 года, нельзя менять президентскую форму правления. Позже было добавлено, что суверенитет и территориальная целостность не подлежат сомнению. Эти вещи остались неизменными. Поэтому говорить о полном пересмотре модели — неправильно. Это редактирование с учётом новых тенденций, прежде всего цифровизации», — считает политолог.

Однопалатный парламент и усиление роли президента: новый баланс или старая логика

Одним из ключевых обсуждаемых новшеств стало перераспределение полномочий в системе власти, в том числе переход к однопалатному парламенту. Формально именно парламенту предлагается передать полномочия по назначению членов Конституционного суда и Верховного суда, которые ранее были распределены между Мажилисом и Сенатом при активной роли президента.

Однако, как подчёркивает политолог, одновременно с этим усиливается и влияние главы государства. Впервые в Конституции появляется возможность роспуска парламента в случае отказа согласовать предложенные президентом кандидатуры — как в Конституционный суд, так и на пост вице-президента. Ранее подобный механизм был предусмотрен лишь в ситуации политического кризиса вокруг правительства.

«Теперь назначение членов Конституционного и Верховного судов полностью возлагается на однопалатный парламент. Но если парламент откажется, президент получает право его распустить. Раньше такого не было. Тогда роспуск Мажилиса был возможен только при вотуме недоверия правительству, и то при сложной процедуре с участием двух палат», — отмечает эксперт.

Конституционный суд и права человека: реальный инструмент или доступный не для всех

Отдельный акцент в реформе делается на усиление роли Конституционного суда и расширение блока прав человека. Формально суд получает статус реально действующего органа, к которому граждане могут обращаться напрямую. Однако эксперт обращает внимание на практическую сторону вопроса — доступ к Конституционному суду требует высокой юридической грамотности и активности, что ограничивает круг реальных заявителей.

Некоторые политологи подчёркивали, что даже прежний Конституционный совет принимал значимые решения, включая вопросы президентских сроков и места третейских судов в системе правосудия. Новый Конституционный суд потенциально расширяет эти возможности, но не отменяет структурных ограничений.

«Конституционный суд — это уже реально действующий орган. Но чтобы до него дойти, нужна юридическая грамотность и активность. Это не просто декларация, но и не универсальный инструмент для всех. Конституционный совет и раньше принимал серьёзные решения — по срокам президента, по статусу третейских судов», — отмечает Исмагамбетов.

Вице-президент: разгрузка президента и страховка от кризисов

Введение института вице-президента политолог связывает не столько с перераспределением власти, сколько с перегрузкой президентской вертикали. За последние годы значительное число функций и ведомств было выведено из-под правительства и подчинено напрямую президенту и его администрации. В этих условиях появление вице-президента рассматривается как управленческая необходимость.

Кроме того, этот институт призван закрыть уязвимость системы в кризисных ситуациях, когда президент не может исполнять свои обязанности. Ранее эту роль частично выполнял председатель Сената, однако и его статус, по сути, также формировался через президентскую квоту.

«Вице-президент, скорее всего, нужен для разгрузки президента. За последние годы на администрацию и главу государства возложено много дополнительных функций. Плюс это механизм предупреждения кризисов, если президент не может исполнять обязанности. Но и здесь больших перемен нет — председатель Сената тоже фактически предлагался президентом», — считает Исмагамбетов.

Получается, что несмотря на беспрецедентный масштаб поправок, конституционная реформа в Казахстане пока выглядит не как смена модели, а как её тонкая настройка. Новые институты, перераспределение полномочий и обновлённая риторика — закон, порядок, справедливость — сосуществуют с сохранением прежнего центра власти.

Региональные элиты и новые правила игры: сужение каналов влияния

Одним из наименее обсуждаемых, но принципиально важных последствий конституционных изменений становится переформатирование отношений между центром и регионами. Речь идёт не только о перераспределении полномочий, но и о ликвидации институциональных каналов влияния региональных элит на центр, которые существовали ранее. В прежней модели Сенат формально формировался с участием маслихатов, однако на практике этот процесс находился под сильным влиянием региональных акиматов. В новой конструкции этот канал фактически исчезает.

Исмагамбетов отмечает, что изменения затрагивают не только абстрактные «элиты», но и конкретные механизмы политического представительства регионов. Это напрямую связано с переходом к однопалатному парламенту и доминированием общенациональных партийных списков, что усиливает централизацию политического процесса и сужает пространство для регионального лоббизма.

«Да, новый Основной закон действительно меняет правила игры для элит. Но можно сказать, что региональные элиты потеряли один из каналов влияния на центр. Раньше Сенат в большинстве состоял из депутатов, избранных маслихатами регионов, но фактически на это избрание в основном влияли акиматы. Теперь региональная верхушка теряет дополнительную возможность влиять и на правительство, и на президента», — считает политолог.

«Закон, порядок, справедливость» — идеология, возведённая в конституционный ранг

Ещё одной ключевой линией реформы становится закрепление идеологии «Справедливого Казахстана» на уровне Конституции. Если ранее дискурс закона, порядка и ответственности власти существовал преимущественно в политических заявлениях и программных документах, то теперь он поднимается до уровня конституционной нормы. По сути, речь идёт о попытке институционализировать ценностный поворот, начавшийся после 2020 года.

Однако, по мнению политолога, между декларацией принципов и их реализацией лежит сложный путь процедур, регламентов и готовности государственных институтов действовать по новым правилам. Именно здесь, как подчёркивает Исмагамбетов, кроется главный риск реформы.

«Справедливость и ответственность власти — это уже не просто лозунги. С принятием новой Конституции они возводятся в ранг конституционной необходимости: закон, порядок, справедливость. Это и есть идеология “Справедливого Казахстана”. Но всё, как всегда, упирается в детали — в процедуры и в готовность государственных институтов реально воплощать эти правила», — говорит эксперт.

Внутренняя устойчивость против внешних рисков

С точки зрения политической стабильности, конституционная реформа создаёт для Казахстана более чёткие сценарии реагирования на внутриполитические кризисы. Она задаёт рамки, в которых власть понимает, как действовать в случае турбулентности. Однако во внешней политике, по оценке Исмагамбетова, возможности Конституции объективно ограничены — Казахстан не является ключевым субъектом глобальной политики.

При этом отмечается постепенное возвращение роли страны на международной арене, связанное не столько с институциональными изменениями, сколько с внутренней стабильностью, зрелостью общества и ростом значения Центральной Азии как региона. В этом контексте звучат и осторожные оценки перспектив Казахстана как потенциального кандидата в расширенный формат G20.

«Конституционная реформа даёт Казахстану больше определённости во внутриполитических рисках — как действовать, если они возникают. А вот во внешней политике мы всё-таки не основной субъект мировой политики. Хотя роль Казахстана постепенно возвращается — во многом благодаря стабильности общества и росту значения Центральной Азии. Недаром уже говорят о Казахстане как о кандидате в большую двадцатку», — отмечает политолог.

Партийные списки и централизация выборов: кто выпадает из системы

Отдельного внимания заслуживает изменение избирательной логики. Переход к общенациональным партийным спискам в условиях однопалатного парламента существенно сокращает шансы для самовыдвиженцев, независимых кандидатов и региональных политиков без поддержки партийного руководства. Выборы превращаются в централизованный процесс, где ключевую роль играет не локальная поддержка, а партийная иерархия.

Это означает, что влияние регионов на законодательную власть опосредуется исключительно через партийные структуры, а не через прямое представительство.

«Общенациональные партийные списки не дают возможности региональным элитам активно влиять. Ликвидация мажоритарных округов лишает шансов беспартийных и самовыдвиженцев — даже если за ними стоит поддержка конкретного округа. Избрание депутата становится централизованным процессом на уровне партийного руководства», — считает политолог.

Таким образом, конституционная реформа действительно меняет правила игры для элит, но делает это избирательно. Региональный уровень теряет самостоятельные каналы влияния, партийная вертикаль усиливается, а идеология справедливости закрепляется на уровне принципов. При этом глубина трансформации по-прежнему зависит не от текста Конституции, а от того, насколько государственные институты готовы работать по новым правилам.